ЗАСЕДАНИЕ I:
«ЭКОНОМИЧЕСКИЕ, ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ПРАВОВЫЕ АСПЕКТЫ СТАНОВЛЕНИЯ БЮДЖЕТНОГО ФЕДЕРАЛИЗМА В РОССИИ»
суббота, 17 ноября
Председательствует А.Федоров
А.Федоров. Тема бюджета, тема бюджетного федерализма, я думаю, в ближайшее
время станет одной из самых интересных и волнующих тем для страны, потому что
нынешнее развитие ситуации в мире и продолжающееся падение цен на нефть заставит
нас, наверное, в первый раз за три года немножко по-другому взглянуть на будущее,
на бюджет страны на 2002 и 2003 гг. И с этой точки зрения очень важно подумать
над тем, каким должно быть наше экономическое развитие, каким образом в экономической,
политической сфере будут дальше выстраиваться отношения между федеральным уровнем
и регионами, насколько регионы получат возможности дополнительного экономического
развития или, наоборот, в случае негативной экономической ситуации регионам придется
первыми подтягивать пояса. Поэтому, я думаю, все эти темы должны быть в центре
нашего с вами обсуждения.
Следуя нашим традициям встреч, которые проводит Межрегиональный Фонд информационных
технологий, есть договоренность о том, что каждый из здесь выступающих абсолютно
свободен в своих высказываниях. Мы не находимся ни на каком официальном заседании
и именно хотелось бы, чтобы максимально откровенно, заинтересованно высказывались
все участники, ставили вопросы, чтобы это действительно был живой заинтересованный
разговор, в результате которого каждый из нас мог бы лучше понимать, что нам
делать далее.
Я хотел бы сейчас сразу бросить в бой одного из тех людей, которых очень люблю
и уважаю, человека, взгляды которого можно разделять или не разделять, но человека,
который очень хорошо знает, что происходит в экономике страны — это Михаил Геннадьевич
Делягин, директор Института проблем глобализации. Я думаю, весьма интересно
будет то, что он скажет, какую даст оценку ситуации в стране. Вот поэтому я
бы поставил вопрос в отношении нашей сегодняшней встречи: есть ли шансы у бюджетного
федерализма в России? Спасибо.
 М.Делягин
М.Делягин. Большое спасибо за такое замечательное введение. Собственно,
все уже сказано, крайне сложно добавить что-либо еще. Несмотря на вычурное название,
наш институт занимался проблемами бюджетного федерализма только с точки зрения
проблем распределения трансфертов. Мы детально проработали методику распределения
трансфертов, которая действовала в 2000 г., и столь же детально ту, которая
действует в этом году. Покаюсь сразу, что на 2002 г. мы эту работу не делали
вследствие ее бессмысленности. Потому что те замечания, которые мы высказали
по итогам тех программ, не нашли никакого понимания в правительстве, Госдуме
и Администрации Президента, а члены Госдумы и Совета Федерации говорят: ребята,
вы же понимаете, что все правительственные методики — фиктивно-демонстративные
документы, которые никому не нужны. В Администрации Президента просто посчитали,
что попытка проанализировать документы правительства — политическая провокация,
направленная на изменение существующего строя. Что же лилось из Минфина, я даже
воспроизводить не буду. Скажу только, что в ответе этого ведомства я сравнивался
одновременно с Шариковым и стрелочником Синицким из произведений Ильфа и Петрова,
несмотря на несовпадение этих персонажей.
Таким образом, конструктивной дискуссии не получилось, — да и, наверное, не
могло получиться.
Поэтому я коротко подведу итоги той политики, которую проводил Минфин в последние
годы в отношении регионов, и остановлюсь на том, как эта политика будет проводиться
в 2002 г. согласно бюджету на 2002 г. Потому что этот документ фактически принят.
Мы можем по этому поводу рыдать, можем радоваться, но он есть, и серьезных,
глубоких принципиальных изменений в него внесено не будет. Секвестр будет вноситься
позже.
Впрочем, в отношении секвестра все зависит от степени вменяемости правительства.
Потому что неиспользованные остатки средств на счетах федерального бюджета даже
и сейчас превышают 100 млрд. руб., виноват, рублевая часть превышает 90 млрд.
руб., а валютная часть, о которой Минфин отчитывается не ежемесячно, примерно
раз в год, имеет примерно такую же величину. То есть мы можем говорить, что
сегодня неиспользуемые резервы правительства таковы, что, с бюджетной точки
зрения, все потери, которые бюджет понесет из-за падения цен на нефть, в 2002 г. могут быть покрыты просто за счет того, что лежит в кармане у правительства,
без каких-либо серьезных последствий. Но главный счет снижения цен на нефть
на 1 долл. за баррель в расчете на год — это 1 млрд. долл. для доходов бюджета.
Касьянов в этом отношении был прав, потому что в эту оценку входят не только
прямые поступления от нефтяных компаний, но и поступления от нефтепереработки,
от газовой промышленности (цены на газ связаны с ценами на нефть), и недопоступления
в целом от ухудшения экономической конъюнктуры.
Падение с 23 долл., грубо говоря, до 17 долл. за баррель средств, заложенных
в бюджете, это минус 6 млрд. долл. Это как раз те неиспользуемые остатки, которые
сегодня лежат в кармане у правительства. Если правительство не захочет вынимать
эти деньги из кармана, тогда да, тогда в 2002 г. будет секвестр. Но если оно
проявит хотя бы минимум адекватности, то мы будем иметь бюджетные проблемы в
2003–2004 гг., и особенно в 2005 г., потому что там будет второй пик внешних
выплат, но 2002 г. — это время, которое отведено нам для приведения политики
государства в соответствие с новой реальностью. Время, чтобы эта политика стала
адекватной, а не сводилась к пустому перевариванию нефтедолларов.
Возвращаясь к теме нашей сегодняшней встречи, я хочу подчерк-нуть, что бюджетный
федерализм исключительно важен для нашей страны без всякой связи с ценами на
нефть и, более того, без всякой связи с экономикой вообще. Это ценность вечная,
потому что фундаментальной особенностью нашей страны, которая игнорируется всеми,
всегда и везде, является колоссальный разрыв между уровнями развития регионов.
У нас есть огромное количество депрессивных регионов, выжженных, в которых просто
не растет трава. Можно говорить, что это вызвано неадекватной политикой правительства
или сумасшедшим губернатором, или какими-либо другими причинами, но даже из
регионов, которые имели замечательные стартовые условия, многие оказались депрессивными.
Классический пример дает статистика. У нас в прошлом году за счет внешней
конъюнктуры прибыль предприятия выросла в 2 раза, а количество убыточных предприятий
снизилось с 41% до 38%. Эти убыточные предприятия — не результат того, что
кто-то где-то ворует. Это предприятия, которые находятся в депрессивных регио-нах.
У нас более половины регионов страны экспериментально доказали, что они не могут
самостоятельно воспользоваться плодами, которые дает улучшение экономической
конъюнктуры. Они доказали это. Это депрессивные регионы. Им нужно оказывать
поддержку из центра, потому что иначе разрыв между передовыми, экономически
успешными регионами и депрессивными регионами увеличится до такой степени, что
может просто разорвать страну. Это фундаментальная и вневременная проблема Российской
Федерации. Потому что, пока у нас есть регионы, отброшенные практически на уровень
натурального хозяйства, а рядом с ними есть Москва, которая живет в информационную
эпоху, наша страна крайне уязвима и не является чем-то целостным ни с точки
зрения экономики, ни с точки зрения политики, ни с точки зрения психологии и
культуры. Это огромная опасность, постоянная, и не нужно думать, что мы можем
ее решить за 5 или 10 лет. Это долговременная проблема. Но мы должны ее решать.
За годы коммунистической власти у нас снизилась дифференциация уровня развития
регионов, несмотря на все недостатки коммунистов. За годы демократической власти
она чудовищно выросла. И это проблема, которая сегодня выходит на первый план,
особенно, как правильно сказал Андрей Владимирович, в связи с понижением цен
на нефть. Почему?
У нас есть замечательная привычка федерального правительства решать проблемы
федерального бюджета в первую очередь за счет регионов. Когда мы снижаем уровень
налоговой нагрузки на экономику, но уровень налоговой нагрузки федерального
бюджета остается без изменений, снижение происходит за счет регионов. При этом
никто всерьез не задумывается о том, а есть ли вообще предел у этого снижения.
Понятно, что губернаторы воруют. Это как бы данность, которая не нуждается в
комментариях и объяснениях. Но мы должны понимать, что объем разворованных ресурсов — показатель не эластичный по количеству этих ресурсов. То есть, если мы в 2
раза сократим финансовые ресурсы региона, то воровство в 2 раза не сократится.
Оно, в лучшем случае, останется на прежнем уровне. А мы проходили это в начале
90-х гг., когда было так называемое воровство от отчаяния, когда директора заводов
видели, что они не могут ничего сделать в этой ситуации, они не могут поддержать
свое предприятие, все, что они могут, это разворовать его до последней нитки.
Так вот, если мы вызовем в регионах такое воровство от отчаяния путем ужесточения
финансового пресса, тогда проблем будет много, и они выйдут на качественно новый
уровень.
Я вынужден с глубокой скорбью сообщить вам, что наше любимое федеральное правительство,
которое добилось выдающихся успехов благодаря хорошей внешнеэкономической конъюнктуре
и, надо отдать ему должное, которое проводит то, что оно считает экономической
реформой, этих двух фундаментальных проблем, по-видимому, либо не понимает совсем,
либо понимает как-то очень специфически извращенным образом.
Каковы основные проблемы политики распределения трансфертов, которые существовали
ранее, которые существуют и по сей день? Прежде всего, существует принципиальный
отказ от содержательного рассмотрения проблем. Никого не интересует, а сколько
денег нужно этому региону, чтобы он выжил. Это проблема, которая находится за
рамками рассмотрения. Происходит выравнивание бюджетной обеспеченности регионов
по среднероссийскому уровню. То есть мы берем среднероссийский уровень, получаем
некоторый показатель и к этому показателю привязываем бюджетную обеспеченность
регионов и подтягиваем до этого уровня. Я позволю себе воспользоваться избитой
аналогией с больницей, где, конечно, хорошо, если у нас количество горячечных
больных и количество трупов примерно одинаковое, уравновешивает друг друга,
и тогда средняя температура, к которой мы будем подтягивать больных, будет доходить
до 36 или 37 градусов. Но если у нас произойдет перевес, перекос в одной из
этих двух категорий, может получиться ситуация, когда мы либо будем всеми силами
доводить больных до температуры 25 градусов, дальше которой идет неостановимое
остывание тела, или до температуры 44 градуса, после которой с некоторым лагом
тоже идет необратимое остывание тела. Принципиальный отказ от содержательных
терминов является главным пороком политики правительства, политики Минфина.
Это принципиальная ошибка, принципиальный недостаток, и очень забавно, что этот
недостаток осуществляется в противоречии с действующим законодательством.
В Бюджетном кодексе есть специальный раздел, который посвящен минимальным
социальным стандартам, то есть предусматривается, что каждый регион должен предоставлять
своим гражданам определенный минимум, набор социальных благ. Не только прожиточный
минимум, который гражданин тратит на еду, на одежду, но и социальные услуги,
жилищно-коммунальные услуги, причем в натуральном выражении. Но этот раздел
традиционно из года в год не вводится в действие по очень простой причине: если
мы его сегодня введем, у нас появится объективный критерий в отношениях с регионами.
Во-первых, мы обнаружим, что мы даем регионам примерно 20% того, что должны
с точки зрения здравого смысла. И после этого можно говорить, что в следующем
году будем давать 22%, потом 23%, потом 25%. Так лучше и лучше, потихонечку,
потихонечку, потихонечку. Прогресс будет виден. Но вы понимаете, что с политической
точки зрения для правительства признаться, что, скажем, население Тувы оно обеспечивает
уровнем социальных стандартов 20% от минимально необходимого уровня, — я привожу
условные цифры и условный регион, — это страшная политическая проблема. Чтобы
решиться на такой шаг, нужно некоторое мужество, но, по-видимому, для нашей
власти сегодня это мужество является чрезмерным. Однако отказ от этих содержательных
терминов принципиально и последовательно создает основу для волюнтаризма и субъективизма,
из которых неминуемо вырастают произвол и коррупция. При этом уже подведена
своего рода идеологическая база под все это. Уже говорят: а как же мы по-другому
будем бороться с сепаратизмом регионов. Мол, если у них есть деньги, как же
мы будем ограничивать их как бы сепаратистские устремления. Давайте сократим
их финансовые потоки — и тогда мы будем спокойно ломать и выкручивать им руки,
все это в рамках Конституции.
Это уже реализуется в налоговом законодательстве. Потому что, скажем, одинаковый
уровень налога на недропользование без учета горно-геологических условий, один
из аргументов, который мне пришлось слышать от людей, которые отстаивают эту
политику, заключается в том, что Татария и Башкирия — такие нехорошие республики,
они так много себе хотят всего, а вот нефть добывают в плохих условиях. Мы сделаем
налоговую реформу, в Татнефти и Башнефти добыча упадет, в Западной Сибири вырастет,
и в Татарии и Башкирии будет немножко меньше финансовых ресурсов и будет на
порядок легче с ними разговаривать.
Логика понятна, но это тот случай, когда ради того, чтобы выморить клопов,
сжигают дотла дом. Я не знаю, каким образом можно бороться с сепаратизмом. Мы
должны знать, что попытка создания новой иерархической вертикали власти, новых
федеральных округов выродилась даже не в бюрократический нарост над губернаторами,
а просто в бюрократическую нашлепку, привела к двукратному увеличению расходов
Аппарата Президента и ни к чему больше. Но проблему сепаратизма можно решать
более мягкими, более цивилизованными способами. И успех Президента с раскассированием
Совета Федерации показывает, что идти по этому пути можно и достаточно спокойно.
Но попытка решить проблему путем слепого давления на финансы регионов страшно
опасна. В первую очередь потому, что она связана с подведением идейной платформы
под отказ от содержательного рассмотрения проблемы в регионах, от рассмотрения
вопросов о том, а сколько им денег нужно на самом деле, и тем самым весь разговор
автоматически сбрасывается на уровень либо личных закулисных договоренностей,
либо откровенного произвола.
Я позволю себе привести два примера такого произвола, которые носят научный
характер, надеюсь, поэтому никого особенно не обидят.
Первое. Бюджетная обеспеченность регионов рассчитывается на основе замечательного
показателя, который называется «валовый региональный продукт», а рассчитывается
он Госкомстатом. Когда Госкомстат первый раз передал этот показатель Минфину
для расчета конкретных показателей, он прислал ему специальное письмо, в котором
очень внятно, на пальцах и подробно, с такой болезненной бюрократической честностью
объяснял, что, ребята, мы вам даем показатель, только это нехороший показатель,
потому что он считается очень приблизительно. Во-вторых, он считается с опозданием
на два года, то есть сегодня мы можем узнать, какой была экономика два года
назад, а в экономике все время происходят серьезные структурные сдвиги. И, в-третьих,
он считается для регионов, а, скажем, для автономных округов он вообще в принципе
является оценочным и подходит только для качественных сопоставлений, по принципу
«больше-меньше». Ну, просто потому, что это такой показатель, в силу
характера действующей статистики.
Минфин на основе этого показателя рассчитывает объемы трансфертов. Когда мы
имели несчастье обратить на это внимание Минфина, нам объяснили, что за 1998–1999 гг. в российской экономике не произошло ровно никаких структурных изменений,
поэтому можем совершенно спокойно пользоваться данными двух-, трехлетней давности.
Как говорится, без комментариев. Это не самое смешное, что нам написали из Минфина
на наше замечание, но наиболее наглядно и убедительно.
Кроме того, эту концепцию трансфертов разрабатывали, по-видимому, географы
и, может быть, даже некоторые экономисты. Но людей с математическим образованием
там явно не было. Поэтому, когда я посадил людей рассчитывать погрешность, которая
возникает при расчете по формулам, которые выдает Минфин, оказалась замечательная
вещь. Там есть такая штука, как вычитание близких показателей, грубо говоря.
Если мы вычитаем две величины, погрешность расчета каждой из которых превышает
разницу между ними, то мы совершаем математически некорректную операцию с погрешностью,
которая превышает 100%. Например. У нас есть показатель один условно равный
100 с погрешностью ± 1, другой показатель 99,5, который мы тоже считаем с погрешностью
± 1. Вычитаем из одного другой, получаем 0,5 с погрешностью ± 2. С погрешностью
не 1%, а с погрешностью 400%. Это математический феномен, который учат в 9-м,
если я не ошибаюсь, или в 10-м классе средней школы. Понятно, что за время обучения
в университете люди могут забыть такие глупости.
Но в силу этого феномена погрешность при расчете трансфертов примерно половины
регионов, которые получают трансферты, превышает, извините за выражение, 100%, то есть непонятно, то ли им вообще денег не нужно в принципе, они прекрасно
и так живут, то ли, с другой стороны, если им в 2 раза не увеличить деньги,
они просто погибнут. А погрешность, которая превышает 50%, существует для 90% регионов, которые получают трансферты. То есть мы имеем некую наукообразную
модель, в которой много красивых слов, много красивых формул, но которая не
имеет ни малейшего отношения к действительности. И при такой модели то, что
называется произволом чиновников, является спасением, потому что без закулисных
договоренностей, без неформальных договоренностей, без выдачи трансфертов, определяемых
на глазок по степени истеричности представителей губернатора, мы потеряли бы
последние остатки адекватности госуправления. Это тот случай, когда произвол
и коррупция являются инструментом исправления неадекватных правовых норм.
Очень часто приходится от правительства слышать, что, мол, у нас полностью
демократические обсуждения. Мы, мол, собираем всех представителей регионов,
которые заинтересованы в Минфине, в рабочую группу и они как бы определяют,
кто и сколько из них получит. На этих обсуждениях люди получают вот такой талмуд,
с ходу, сразу, который они физически не могут даже пролистать за время обсуждения.
И реально эти обсуждения сводятся не к обсуждению принципов и моделей, а к обсуждению
именно рублей: кто и сколько рублей получит. В ситуации неадекватности исходной
модели это единственное спасение, но всякое управление на основе неформальных
договоренностей неэффективно.
Пока на нас лился поток нефтедолларов, можно было наплевать и забыть лишний
миллиард долларов. Одним больше, одним меньше, они ничего не решают. Но когда
мы сейчас уже попали в качественно новую реальность, допустим, что завтра цены
вернутся на уровень 22 долл. за баррель, они не вернутся, но, допустим, случится
такое чудо, они все равно пропадут через годик, через полтора годика, потому
что есть цикл технологического развития мировой экономики. Он связан с развитием
технологии. Они неизбежно упадут, причем упадут больше, чем они падали раньше.
И мы должны приспосабливаться к новой реальности. Если мы будем продолжать настаивать
на ошибках прошлых лет, мы окажемся безоружными перед этой реальностью. И расплачиваться
за это будет не федеральный центр в виде дефолта, в первую очередь будут расплачиваться
люди, которые живут в регионах.
Я думал, что об этих недостатках и многих других, чтобы вас не отвлекать,
я не буду говорить, еще более сложные, были в бюджете 2000 г., — это верх неадекватности.
Но я понял, что был не прав, когда имел удовольствие прочитать бюджет 2001 г.
Он сделан вообще гениально. Бюджет был сверстан на основе прогноза, который
делало Минэкономразвития. В этот прогноз естественным элементом, естественным
блоком входило развитие регионов. А распределение денег между трансфертами делалось
тоже на основе социально-экономического развития регионов, только этот прогноз
делал не Минэкономики, а Минфин. И эти два прогноза не очень совпадали, скажем
мягко. По некоторым регионам суммы денег, которые должны были направляться им
по прогнозам Минэкономики и по прогнозам Минфина, расходились в полтора раза.
Получаем замечательную ситуацию, когда половина бюджета считалась по одному
прогнозу, другая половина по другому прогнозу. В защиту Минфина и в защиту вообще
правительства можно сказать только одно, что эти действия нашли полное понимание
у Государственной Думы, которая с визгом восторга проголосовала и за то, и за
другое. То есть они учитывали степень неадекватности Государственной Думы в
своей политике. Тем не менее, понятно, что это еще один шаг от адекватности
расчетов, от адекватности оценок, от адекватности политики. Он был возможен,
я не говорю приемлем, но был возможен в прошлой реальности, в реальности нефтедолларов.
Сегодня, завтра и послезавтра — это путь к катастрофе.
Я хочу подчеркнуть, что продолжение политики перекладывания всех проблем на
региональный бюджет неверно. Я не люблю губернаторов, это не самая приятная
порода людей, и считаю, что хороший губернатор — это тот, который стоит в приемной
даже не зам. министра, а начальника департамента министра финансов и грязным
кулачком размазывает по лицу слезы и сопли. Но мы должны понимать, что за каждым
губернатором стоят миллионы, иногда сотни тысяч абсолютно невинных людей, которым
нет никакого дела до наших игр политических, но которым наши политические игры
не позволяют, извините за выражение, жить, не нормально жить, а просто жить
в физическом смысле этого слова. В 2002 г. расходы регионов сокращены на 1,2% ВВП. Это ощутимая сумма. Никто не знает: то, что останется регионам, достаточно
или недостаточно для нормального существования. В среднем, может быть, и достаточно.
Есть Москва, а есть Агинский Бурятский автономный округ. У нас есть государства
бывшего постсоветского пространства, где в абсолютно формально демократической
ситуации вымирают целые регионы. Это не только Горно-Бадахшанский район Таджикистана,
это вся горная часть Киргизии, половина Киргизии. За счет этого у них даже возникает
политическая стабильность и происходит снижение внутриэтнической напряженности.
Мы что, хотим решать наши политические проблемы такой же ценой? Это перспектива
ближайших 5 лет.
Это большая проблема еще и потому, что в бюджете 2002 г. был сделан новый
шаг вперед в области снижения прозрачности поддержки федеральных бюджетов. Я
имею в виду снижение прозрачности не по тому количеству абсолютно правильных
слов, которые произносятся, но и по реальным возможностям контроля. Дело в том,
что произошло резкое увеличение каналов распределения финансовой помощи регионам.
В прошлом году она распределялась по трем каналам, что уже не позволяло адекватно,
комплексно оценивать ситуацию в регионах. Мог быть переизбыток по дотациям на
детей, но мог быть недостаток по дотациям на инвалидов, и чтобы как-то средства
из одного канала перебросить на другой канал, нужно было совершить головоломные
бюрократические согласования. Так вот, в этом году количество каналов увеличилось
с трех до шести.
Один из этих фондов, правда, фондом не называется, но, тем не менее, есть
Федеральный фонд финансовой поддержки, Фонд компенсации, Фонд софинансирования
социальных расходов, Фонд регионального развития, Фонд реформирования региональных
финансов и так называемая дотация на стабилизацию доходной базы бюджетов регионов
в связи с принятием части 2 Налогового кодекса. Я могу сказать о наиболее серьезном
из этих фондов, Федеральном фонде финансовой поддержки субъектов Федерации:
еще в 1994 г. правительство обязалось принять положение о порядке формирования
и использования этого фонда. За 7 лет оно не удосужилось этого сделать, потому
что совершенно не нужно самому себе связывать руки, когда никто тебя к этому
не принуждает. Абсолютно логично, но это неправильно. В бюджете большинство
этих фондов просто упомянуто, механизм расчетов, обоснование расчетов задано
даже не в приложении бюджета, а в нескольких сопроводительных документах, которые
просто никуда не доходят.
Я позволю привести себе пример: один из этих фондов предусматривает расходование
денег, дай Бог памяти, на экономическую реформу в регионах. Могу привести только
один пример такого рода расходования средств, когда г-н Бревнов будучи руководителем
РАО «ЕЭС России» взял в Америке 5 млн. долл. кредита с формулировкой
«на развитие российской электроэнергетики» или «на реформирование
российской электроэнергетики». То есть широта формулировки, которая включена
в бюджет, является издевательской и свидетельствует о том, что уже на законодательном
уровне закладывается полный произвол правительства в использовании этих средств.
Я не маньяк, я совершенно не хочу ограничивать правительство больше того уровня,
который необходим, но если у нас есть парламент, если уж мы вместо централизованной
системы пытаемся строить демократическую систему, — и даже признаю, что демократическая
система, возможно, имеет какие-то преимущества перед сталинской, — то мы должны
эти преимущества искать, находить и использовать. Вот одно из использований — это комплексный контроль общества за расходованием денег, который исключен
из федерального бюджета даже на уровне отдельных формулировок. Естественно,
что такой произвол у нас порождает совершенно фантастические формулировки в
бюджете. Потому что когда я, правительство, четко понимаю, что я ни за что не
отвечаю по итогам своей деятельности в рамках данного закона о бюджете, совершенно
не важно, что я в этом тексте напишу. Товарищи депутаты проголосуют как нужно.
Я все-таки позволю себе процитировать только одну статью 44, которая описывает
финансирование северного завоза. Она говорит, что до 15 июля должно быть профинансировано
не менее 70%, а до 1 ноября 2002 г. до 100%. В данной редакции это означает,
что после 15 июля северный завоз можно вообще не финансировать и это не будет
нарушением действующего законодательства, потому что до 100% — это и 80%,
и 90%, и 70%. Я привел этот анекдотический пример для того, — я понимаю, что,
конечно, Минфин в данном случае будет выполнять дух закона, а не его букву, — чтобы показать, насколько порочно отсутствие механизмов контроля, институционального
механизма контроля, к каким анекдотическим и опасным для людей последствиям
оно ведет. Я думаю, что в силу новой реальности мы уже сегодня столкнемся с
необходимостью достаточно глубокого, достаточного серьезного изменения подходов
к политике финансовой поддержки регионов.
Я хочу подчеркнуть, что бюджет 2002 г. включает в себя многие вещи, в том
числе те, которые мы предлагали. У меня нет мании величия, я думаю, что Минфин
дошел бы до этого самостоятельно, потому что это вещи достаточно очевидные,
в части ужесточения контроля за использованием денег регионами и, в частности,
введения фактически внешнего финансового управления по отношению к высокодотационным
регионам. Это замечательные шаги, которые нужно приветствовать. Это шаги по
усилению ответственности региональной власти. Но усиление ответственности региональной
власти без усиления аналогичной ответственности федеральной власти неминуемо
выродится в свою противоположность. Это тот случай, когда полшага недостаточно,
нужно делать шаг целиком. Я думаю, это главное, наиболее принципиальное положение,
на котором должно сосредоточиться общество сегодня вне зависимости от того,
что мы думаем друг о друге и как мы относимся к аргументам друг друга. Я думаю,
что Минфин сегодня не имеет оснований для аргументированных возражений. Это
переход от выравнивания регионов по некоторому абстрактному среднему уровню
к выравниванию регионов на основе обеспечения минимальных социальных стандартов.
Да, это работа. Товарищу Починку придется немножко поднапрячься, придется объяснять
трудящимся, почему им достаточно иметь одни брюки в год, а не полторы пары брюк
в год, но, тем не менее, это абсолютно необходимо, именно сегодня. Вселяет надежду
то, что движение в этом направлении правительством начато.
В Трудовом кодексе есть статья о том, что минимальная зарплата не может быть
ниже прожиточного минимума. Да, введение этой статьи отнесено на победу то ли
коммунизма, то ли капитализма, но, тем не менее, само появление этой статьи
есть признак того, что здравый смысл начинает просачиваться и размывать гранит
федеральной бюрократии. Да, есть в бюджете даже на 2002 г. специальная статья
о том, что минимальная заработная плата не может быть ниже, по-моему, чем 25,8% прожиточного минимума.
В чем недостаточность этого движения вперед? Недостаточность в том, что не
учтена дифференциация региональная. Понятно, что 1 рубль в Москве, в Магадане
и в Ивановской области — это три разных рубля. Понятно, что минимальный прожиточный
минимум разный в Магадане, в Ивановской области, в Ульяновске и в Москве. И
соответственно экономическая политика правительства должна учитывать эту разницу.
Только тогда нам удастся эту разницу постепенно свести к минимуму. Если мы будем
закрывать глаза на проблему, проблема не решится, а лишь усугубится. Тем не
менее, некоторое поползновение к разуму в законодательных актах этого года присутствует.
И эти продвижения были еще до того, как гром грянул, цены на нефть упали, даже
в благополучной ситуации. И это позволяет нам надеяться, что движение к разуму
удастся форсировать сегодня. Просто для этого нужно приложить больше усилий,
чем прилагались раньше. Спасибо.
А.Федоров. Я хотел бы, если можно, по нашей традиции сразу задавать
вопросы. Первый вопрос я задам, пользуясь правами ведущего.
Первое. Насколько все-таки вероятен секвестр бюджета?
Второе. Насколько может быть устойчивой наша экономика при падении цен на
нефть до 14 долл. за баррель? Каким будет удар по российской экономике? ОПЕК
считает, что в ближайшие два-три месяца потребление нефти будет падать. Один,
кстати, из очень интересных показателей — это снижение объемов авиаперевозок
в США. На сегодняшний день эти перевозки в США составляют 24% от уровня 2001 г. Эта цифра снижается постоянно.
Третий вопрос. Насколько возможна или целесообразна фактически начатая на
прошлой неделе постепенная девальвация рубля, ускорение, падение рубля по отношению
к доллару, и какой предел необходим, условно говоря, для того, чтобы немножко
стимулировать российскую экономику?
Н.Шаклеин. Уважаемый Михаил Геннадьевич, насколько, по вашему мнению,
в межбюджетных отношениях учитываются не только потребности регионов, но и реальные
возможности собственного экономического развития? Потому что учет только потребностей
и выделение трансфертов под потребности на уровне и Федерации, и субъектов Федерации
иногда порождает иждивенчество, и регионы привыкают к тому, что им выделяют
эту необходимую для проживания сумму. А вот насколько мы должны учитывать реальные
экономические возможности развития и направленность трансфертов для проживания
и выживания? Как стимулировать это развитие, ставить в такие рамки, чтобы люди
еще и думали о том, что они сами могут сделать для того, чтобы повысить свой
уровень развития, уровень жизни? Спасибо.
А.Федоров. Еще есть вопросы? Пожалуйста.
В.Комаров. Буквально три дня тому назад заместитель министра финансов
Бэлла Златкис говорила о 10 субъектах Федерации, которые не в состоянии выполнять
свои финансовые обязательства по долгам. Она их не назвала, понятно, по соображениям
этики, но все-таки, что, по-вашему, будет происходить на уровне правительства,
какие будут приняты меры и каким образом разрешить эту проблему? Спасибо.
А.Федоров. Еще вопросы? Пожалуйста.
Л.Юдина. Вы сказали, что недостающие деньги можно найти в кармане
правительства. Немножко подробнее, каким образом? Потому что «Где брать
деньги?» — это вопрос исторический для нашей страны.
М.Делягин. Есть такая организация — Министерство финансов, — которая
ежемесячно, надо отдать ей должное, с большой открытостью и откровенностью рассказывает,
как она исполняла федеральный бюджет Российской Федерации в прошлом месяце.
Среди прочих статей там есть статья «Остатки на счетах федерального бюджета»,
то есть деньги, которые там лежат, они пришли и их не используют. Там есть тонкость:
есть деньги, которые в Минфин пришли, Минфин отдал их бюджетополучателям, а
бюджетополучатели не могут эти деньги взять, потому что не умеют правильно оформлять
документы, например. Или, с другой стороны, здесь существует такая практика,
когда Минфин усложняет процедуру согласования документов до такой степени, что
у нас, например, в сентябре все еще не был установлен оборонный заказ на этот
год, и объяснялось официально, что, знаете, мы недофинансировали национальную
оборону, или не финансируем промышленность, потому что те не заключили договоры
о выполнении работ на этот год. А по части сельского хозяйства там идет задержка
финансирования на 90%, то есть получают 10% того, что заложено в бюджет, в
том числе и потому, что не установлен даже порядок заключения такого рода договоров.
Я думаю, что если соответствующие министерства еще не разогнаны вчистую, а такой
порядок продолжается два года, то этот порядок устраивает и Минфин в том числе,
вернее, правительство устраивает. Но я не говорю о тех деньгах, которые отданы
бюджетополучателям и которые бюджетополучатели не могут забрать со своих лицевых
счетов. Есть деньги у Минфина, которые пришли и не отдаются, не используются,
то, что в следующем году планировалось легализовать под именем финансового резерва.
Минфин регулярно отчитывается о рублевой части этих денег. На 1 октября 2001 г. их было чуть больше 90 млрд. руб. или, соответственно, чуть больше 3 млрд. долл. Если мы посмотрим годовую отчетность и оценки Счетной палаты, которые
она дает достаточно регулярно, то мы увидим, что с учетом валютных остатков
на счетах эту цифру можно умножать примерно на 2, может быть, на 1,8, чтобы
иметь запас прочности. Получается, что в федеральном бюджете есть неиспользованный
остаток средств порядка не менее 6 млрд. долл., то есть немножко меньше той
суммы, которой нам будет не хватать в 2002 г. Вот это и есть та заначка. Понятно,
что ее планировалось держать для пикового 2003 г. И это, кстати, вопрос о секвестре.
Если правительство будет говорить, что все для фронта, все для победы, все
для выплаты внешнего долга, а что будет со страной — это неважно, если правительство
будет продолжать политику, ориентированную на удовлетворение интересов внешних
кредиторов, а не на удовлетворение интересов собственной страны, в этом случае,
конечно, будет секвестр бюджета. Ежели не так, — а я надеюсь, что будет не так,
потому что Кудрин — человек глубоко профессиональный, то у нас сейчас начнутся
переговоры с нашими кредиторами, мы будем вытрясать из них душу. То есть мы
будем делать то, что мы обязаны были делать на протяжении всего этого года и
что мы не делали. Я надеюсь, что, по крайней мере, в 2002 г. секвестр бюджета
не произойдет.
Конечно, есть секвестр бюджета, который громко объявляется честно, искренне,
откровенно, как делал Чубайс в 1997 г., а есть секвестр бюджета, который осуществляется
без подобных глупостей, как, например, делает Минфин и сегодня. Потому что когда
Минфин говорит откровенно: мы профинансировали сельское хозяйство на 11% от
того, что было заложено в бюджетной проектировке, это не означает, что в стране
89% сельское хозяйство не получит никогда. Оно их получит когда-нибудь, может
быть, 31 декабря, может быть 30 декабря, может быть, вообще 22 февраля. Зависит
от конкретной ситуации. Это задержка финансирования. Это деньги, которые соответствующие
отрасли, соответствующие бюджетополучатели вовремя не получат. Они уже не получили
эти деньги. Это неформальный мягкий секвестр. Такой секвестр будет, просто потому,
что он есть на протяжении последних двух лет. Это нормальная практика, которая
нарастает. В октябре месяце впервые в этом году масштабы недофинансирования,
то есть задержки финансирования, по официальным отчетам Минфина превысили 30%. Начинался год где-то с 11–12%, постепенно нарастало, рывок, резкий скачок
был в сентябре, а в октябре месячное недофинансирование достигло 30%. Естественно,
что часть денег, задержанных в прошлом месяце, все-таки выплачивается в последующие
месяцы, но задержки текущих выплат — это все равно секвестр. Это недополучение
денег вовремя. Такой секвестр будет просто потому, что он есть, он стал нормой
жизни и даже у бюджетополучателей не вызывает особенного недовольства. Потому
что я не видел там демонстраций представителей сельского хозяйства, которые
кричат, что, ах, нам дали одну десятую того, что нам было обещано. Я думаю,
что это было, есть и будет.
Что касается того, что сказала госпожа Златкис о 10 субъектах, знаете, я думаю,
что это имеет отношение не к трансфертам, а это имеет отношение к выплате обязательств
по долгам. То есть это субъекты Федерации, которые навыпускали всяких ценных
бумаг, а потом сказали, что мы люди простые, кому мы должны, мы всем прощаем.
Имелось в виду вот это. Потому что Златкис занимается ценными бумагами. Если
бы имела отношение к трансфертам, я думаю, что должен был заявить Бушмин. Он,
насколько я понимаю, еще не ушел в Совет Федерации от Нижегородской области,
так что еще должен он делать такого рода заявления. Частью невыплата денег по
долгам регионов связана с элементарным воровством. Тут уж что говорить. Частью
связана с грубыми ошибками при проведении расчетов, когда люди думали, что мы
выплатим эти деньги. Оказалось, что мы их не выплатим. А частью это связано
с неэффективным использованием средств и, конечно, депрессивными регионами,
потому что я не могу себе представить, кто всерьез мог подумать, что, скажем,
Читинская область вернула бы деньги по агрозайму. Такая мысль при размещении
этого агрозайма могла бы возникнуть только у очень большого энтузиаста сельского
хозяйства.
Далее. Насколько учитывается и должен учитываться фактор потребности регионов
и реальная возможность собственного экономического развития? Он учитывается,
прежде всего, он должен учитываться обязательно, потому что это важнейшая часть.
Если мы будем давать людям столько, сколько они хотят денег, то они просто завтра
сопьются, даже до всякого воровства, до всякого краха федерального бюджета.
Поэтому этот фактор необходимо учитывать, это самоочевидно. А сейчас он учитывается
недостаточно. Сейчас он учитывается по следующему принципу: ребята, боюсь, вы
слишком хорошо живете, получите денег меньше, потому что вам нужно работать
больше. То есть он учитывается как бы в негативную сторону. Говорится, что вы
можете работать больше, поэтому вы должны работать лучше, поэтому мы дадим вам
меньше денег. Никого не интересует, могут они работать лучше или не могут на
самом деле. Потому что, к сожалению, помимо объективных предпосылок есть еще
такая очень скверная вещь, как неэффективная система управления. Нельзя сказать
людям, что, ребята, вот знаете, у вас плохая система управления, поэтому мы
не будем давать вам тех денег, которые вы теряете из-за того, что у вас плохая
система управления. Без внешнего воздействия повышение эффективности системы
управления — крайне трудное занятие. В Индии оно заняло поколение, 25 лет, и
это лучший пример в мировой истории. Не нужно рассчитывать, что в Читинской
области или в Агинском Бурятском автономном округе удастся за один год сделать
то, на что у Индии ушло 25 лет. Это проблема крайне инерционная, связанная с
изменением психологии, с изменением правил игры. У нас же есть республики, где,
извините, по-русски уже никто не говорит среди населения.
Как на практике учитывать возможности развития регионов? Только одним способом.
Мы говорим, что регион, который получает федеральную поддержку больше, чем какой-то
пороговый уровень, а этот пороговый уровень должен от года к году повышаться,
является иждивенцем. Поэтому, во-первых, финансирование этого региона осуществляется
не местным бюджетно-финансовым управлением, а, к сожалению, непосредственно
Минфином Российской Федерации. Потому что если бюджет Дагестана на 90% состоит
из федеральных денег, то какое там может быть, извините, независимое бюджетно-финансовое
управление. Это деньги наши, это деньги федерального бюджета, и они должны использоваться
представителями федерального бюджета, а не представителями местных властей.
Это сразу отбивает охоту у большого количества губернаторов говорить, что, ах,
у меня прожиточный минимум 10 тыс. долл., дайте их, пожалуйста, немедленно,
потому что это ограничение его политических полномочий весьма ощутимо. Это фактически
финансовая диктатура. В отношении многих регионов она необходима. Но усилиями
одного только Минфина проблему решить нельзя, потому что наряду с ужесточением
финансового контроля необходимо развитие регионов. Развитие регионов — это занятие
Минэкономразвития. Люди, которые пытались там заниматься этим, с приходом Грефа
были вы-швырнуты оттуда за идеологическую несовместимость, и эту работу придется
начинать с нуля. То есть нам невозможно развиваться дальше без комплексного
плана развития российской экономики. Это не должно быть постановление Госплана
в том уродливом виде, в котором он был, но это должно быть превращение Совета
в комиссии по производительным силам, по развитию производительных сил, в элемент
министерства экономики или в самостоятельное министерство. Потому что без комплексной
программы развития страны мы больше развиваться не можем. Возможности стихийного
развития выработаны, потому что у нас сейчас уже начались проблемы с инфраструктурой:
ни один регион, ни одна корпорация проблемы с инфраструктурой не решит. Здесь
необходим прямой анализ возможностей развития региона, чтобы можно было говорить
губернатору: родной, ты у меня просишь трансферты, а у тебя птицефабрика стоит.
Иди и запусти эту птицефабрику. Но чтобы делать так, нужно иметь, с одной стороны,
жесткое управление финансами высокодотационных регионов со стороны Минфина и
критерий высокодотационности должен быть объективен, а не тот набор, который
у нас существует в бюджете 2002 г., когда есть список регионов, но нигде не
написано, по какому принципу он составлен.
И второе. Должен быть анализ производительных сил и анализ развития этих производительных
сил. Если выясняется, что государство должно расстаться с идеологической девственностью
и потратить 100 тыс. долл. или 10 тыс. долл., или 1 млрд. долл. на строительство
какого-то объекта, который позволит самостоятельно развиваться десятку регионов,
оно должно потратить эти деньги, даже если это противоречит либеральной идеологии,
потому что это вопрос жизни людей и развития страны.
Далее. Я частично ответил на вопрос о том, что необходимо обеспечивать развитие
регионов. Но это вопрос, не связанный с трансфертами, потому что трансферты
по своей природе — это выравнивание именно текущего уровня развития. То есть
у меня есть 10 больниц, а у соседей есть 1 больница, вот трансфертов я должен
получать в 10 раз больше на содержание этих больниц. А на то, чтобы он построил
себе тоже необходимое количество больниц — это уже должны идти другие деньги,
которые сейчас выделяются в достаточно смешных масштабах. Это фиктивно-демонстративное
выделение денег. Нужно законодательное регулирование. Но весь пафос моего выступления
сводился к тому, что правительство не справляется не потому, что оно плохое,
а потому, что на него навесили не свойственные ему функции. Эти функции должны
быть переложены в закон: функции контроля, установлении правил игры, обеспечения
механизмов прозрачности обязательно.
У федерального чиновника масса конкретных текущих дел, и ему не нужно писать
положение о фонде, который распределяет трансферты, да потому что над ним просто
не грянул гром, а ему прекрасно живется и без этого положения. А то, что деньги
из-за отсутствия этого положения тратятся неэффективно — это не его проблема.
Я позволю себе привести пример из жизни, когда мы обратили внимание Минфина,
что в бюджете 2000 г. два субъекта Федерации получили на 250 млн. руб. больше,
чем даже планировалось по этой несовершенной методике трансфертов. В методике
там форма: 2+2+4 должно получиться 8, должно получиться 258 млн. руб., которые
должны быть выданы. Это единственный пункт нашей критики, который Минфин признал,
но признал со следующей оговоркой: нам было сказано, ребята, чем вы занимались.
Ведь, я цитирую, «никто же из регионов не выразил возмущения тем, что они
получили лишние деньги». Без законодательного регулирования все дискуссии
с правительством проваливаются на этот уровень просто потому, что они имеют
возможность посылать общество к чертовой матери. Ведь зачем нужны законы, нужна
демократия? Для того чтобы можно было решать общественные проблемы без революции,
а путем согласований, изменения законов, изменения корректировки правил игры.
Я не разделяю, Андрей Владимирович, вашего энтузиазма по поводу того, что
у нас вдруг начал расти обменный курс доллара, официальный курс доллара. Это
наблюдение граждан, это замечательно, что он начал расти. Но есть два фактора,
которые не позволяют это сделать. С одной стороны, в общественное сознание даже
не столько граждан, сколько руководства страны прочно впечатался стереотип,
что стабильный рубль, стабильная экономика. Это не так. Это ошибка. Это грубая
ошибка, но такой стереотип есть. И как только у нас начинает расти курс доллара,
мне начинают звонить журналисты, которые кричат: Михаил Геннадьевич, у вас курс
доллара вырос на 8 копеек за одну сессию. Это же девальвация, это же катастрофа!
Объяснить, что это не катастрофа, а что это хорошо — крайне сложно. Объяснить
же это федеральному чиновнику нельзя. На это накладывается серьезная политическая
заинтересованность, связанная с тем, что у нас из-за отсутствия денег, из-за
ухудшения экономической конъюнктуры сейчас начнется процесс концентрации капитала
и процесс передела собственности. Процесс передела собственности будет канализирован
на уровень, в первую очередь, на самый сладкий кусочек — государственные банки.
Раскассировать государственные банки, в том числе Внешторгбанк, наиболее вероятный
объект для атаки, потому что он наиболее успешный банк, невозможно при вменяемом
и адекватном руководстве Центрального банка, которым при всех его многочисленных
недостатках являются Геращенко и Парамонова. Поэтому как только Геращенко и
Парамонова начнут обеспечивать плавную девальвацию, спасающую нас от обвальной
девальвации, им начнут ставить в строку каждое лыко. Им будут рассказывать,
что эта девальвация ведет к разгону инфляции, что это дестабилизация, что это
подрыв как бы репутации России в мире. И когда вопрос встанет в перспективе — быть или не быть, им придется стабилизировать этот несчастный курс. Я боюсь,
что дело будет так, и тогда у нас будет девальвация. Дай Бог, чтобы после президентских
выборов, а не перед ними. Потому что это вопрос политической борьбы различных
группировок, в которых здравый смысл и стратегические интересы страны играют
вспомогательную роль. А тот, который ориентируется на здравый смысл и стратегические
интересы, он проигрывает и поезд идет прежним курсом.
В отношении здравого смысла: я думаю, что необходима мягкая девальвация рубля.
Темп этой девальвации зависит от экономической политики правительства. В чем
беда? У нас не решаются принципиальные структурные проблемы российской экономики:
не защищается собственность, нет борьбы с произволом монополий, нет развития
депрессивных регионов, нет усилий по повышению эффективности госуправления.
Если мы начинаем решать эти структурные проблемы, даже просто стимулируем их
решение, мы повышаем тем самым конкурентоспособность российской экономики. Значит,
потребность в поддержании конкурентоспособности российской экономики при помощи
мягкой девальвации рубля снижается, и тогда, может быть, вообще не нужно девальвировать
ничего, может быть, достаточно стабилизировать этот курс рубля.
В сегодняшней ситуации эти проблемы не решаются не потому, что у нас правительство
плохое, а опять-таки по политическим причинам: правительство полностью подчинилось
крупному бизнесу. У нас хороший крупный бизнес, но он не может подменить собой
государственные и другие функции, он не решает ни одну из этих проблем, потому
что это не в интересах крупного бизнеса. Крупный бизнес не может бороться с
монополиями, потому что он сам монополия. Он не может защищать собственность,
потому что свою собственность он защитил, а защита чужой собственности — обличение
его в экспансии. Он не может защищать депрессивный регион, потому что если депрессивный
регион будет богатым, тогда представителю крупного бизнеса станет труднее стать
в этом регионе губернатором. Он не может бороться за эффективность государства,
потому что эффективность государства — это снижение влияния крупного бизнеса
на государство. Это политическая причина, которая так просто не решается.
Если эта ситуация сохранится, а я боюсь, что она сохранится, я думаю, нам
нужно делать так, чтобы сохранялась мягкая девальвация рубля и в меру инфляция.
Это минимум. Чтобы у нас не происходило увеличение роста реального курса рубля,
потому что рост реального курса рубля — это снижение рентабельности экспорта,
повышение рентабельности импорта и торможение развития экономики. То есть оно
может быть больше уровня инфляции, но оно не должно быть меньше в среднесрочной
перспективе. При этом мы должны понимать, что инфляция тоже будет разгоняться,
потому что у нас отсутствие финансового контроля за монополиями не только естественными,
но и вообще за монополиями в целом, означает ускорение инфляции в перспективе.
И если мы сегодня прижмем Чубайса, то милейшие люди, которые являются руководителями
обычных, а не естественных монополий, заберут себе все те деньги, которые мы
не позволили забрать Чубайсу при помощи монопольного повышения тарифов и злоупотребления
монопольным положением. То есть минимальный уровень — это девальвация, я думаю,
что в следующем году с учетом ухудшения внешнеэкономической ситуации на 18%.
Я думаю, что с учетом ухудшения внешнеэкономической ситуации инфляция будет
уже не 15%, как нам казалось пару месяцев назад, а 18%. Ее можно давить, ее
можно продавить ниже, но это будет сокращение, сжатие инфляции за счет деградации
экономики, как это было в 1996–1998 гг. Я думаю, что такую политику можно осуществлять,
скажем, полгода, но не больше. Потому что завтра вся наша либеральная общественность,
подзуживаемая крупным капиталом, который хочет откусить куски от госбанков,
начнет просто мочить Геращенко, мочить Центральный банк, и им придется пойти
на уступки, на неадекватную политику, просто чтобы сохранить свои места.
Что касается устойчивости экономики при снижении до 13–14 долл. за баррель,
я все-таки надеюсь, что ОПЕК занимается шантажом и, публикуя и озвучивая эти
оценки, оно хочет сломать Норвегию, Мексику, Россию и т.д. Но если это реальная
оценка на следующий год, как средняя оценка, тогда девальвация будет до президентских
выборов, потому что мы не сможем обеспечить устойчивость экономики. Мы сможем
получить устойчивость экономики за счет сокращения, реструктуризации внешних
выплат — это раз; за счет получения каких-то внешних займов — это два. Но мы
должны понимать, что успехи такого рода сопровождаются снижением внимания к
внутренним проблемам развития экономики. То есть для достижения успеха на внешнем
фронте правительство, во-первых, все силы бросит на внешний фактор, оно забудет
о внутренних проблемах. Во-вторых, оно будет хвастаться внешними победами и,
тем самым, будет забывать о внутренних проблемах, подобно тому, как Чубайс 15
июля 1998 г. говорил, дескать, я принес вам деньги, проблем российской экономики
больше не существует, все хорошо.
Добившись успеха на внешнем фронте, правительство Российской Федерации в сегодняшней
ситуации, при сегодняшнем раскладе сил, неминуемо в силу психологических и организационных
факторов будет обречено на аналогичное поведение в отношении внутренних проблем.
И это будет означать большую беду, потому что девальвация до президентских выборов — это слишком высокая политическая неопределенность. Я не являюсь фанатом действующего
Президента, но он лучший из тех кандидатур, которые реально существуют на политической
сцене. И по хорошей милицейской поговорке — самый плохой порядок лучше самого
хорошего хаоса. А порядок у нас все-таки пока не самый плохой. Спасибо.
В.Исаков. Маленькая реплика, если позволите, к вопросу об уважении
к закону и о реальном бюджетном процессе. Хочу напомнить уважаемым коллегам,
что в России с 1994 по 2000 г. вообще не принимался закон относительно отчета
об исполнении бюджета. Такая практика возобновлена только с нынешнего года.
Найдите еще страну, в которой в течение шести лет никто не отчитывался об исполнении
бюджета. Это период, когда происходили мощнейшие процессы формирования экономики,
перераспределения собственности и массовой приватизации. Вот вам реальная роль
закона. Спасибо.
Содержание
|
