ЗАСЕДАНИЕ III:
ЭКОНОМИКА И ОБОРОННЫЙ КОМПЛЕКС РОССИИ В НОВОЙ ГЕОПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ
15 октября 2000 года, воскресенье
 Г. Хагена. Германский опыт поиска новых путей военного управления
Большое спасибо, господин председатель. Прежде всего позвольте поблагодарить за приглашение на эту великолепную конференцию. Для меня большая честь присутствовать здесь и выступать перед такой широкой аудиторией экспертов, специалистов, депутатов Государственной Думы. К сожалению, представители Бундестага, которые хотели побывать здесь, не смогли прибыть сюда по извиняющим обстоятельствам. Дело в том, что у них сейчас довольно сложный период, когда в течение двух недель они интенсивно обсуждают оборонный бюджет. Так что все очень заняты.
Я хотел бы кратко остановиться на немецком опыте руководства вооруженными силами. Начну со следующего. Общие проблемы управления и руководства вооруженными силами в целом едины во всем мире. Например, какова должна быть численность вооруженных сил, какой должен быть уровень их финансирования, какие вооружения и боевая техника должны быть закуплены для вооруженных сил, каковы критерии и приоритеты для распределения техники по видам вооруженных сил, по родам войск и служб? Все эти вопросы характерны для всех вооруженных сил, но ответы на эти вопросы, разумеется, везде разные. Потому что все приходится решать с учетом специфики каждой страны, местного опыта, местной истории, экономических возможностей и так далее.
Очень коротко о том опыте, который мы имели после окончания холодной войны. До 1990 года мы были несвободны самостоятельно решать вопросы, связанные с оборонным строительством. То есть, державы-победители — США, Англия, Франция, Советский Союз — говорили нам, что делать. У нас не было центрального Генерального штаба, не было верховного командования, не было ядерных сил и средств, не было стратегических сил, не было ракет большой дальности. Мы были полностью интегрированы в структуры НАТО.
Но после 1990 года ситуация изменилась. Потребовалось соответствующее реформирование вооруженных сил. В частности, было принято решение сократить численность Бундесвера с 500 тысяч до 300 тысяч человек. Поскольку мы никогда самостоятельно не занимались планированием военного строительства, мы провели это сокращение на основе пропорционального подхода ко всем видам вооруженных сил.
С другой стороны, мы стали активнее участвовать в международных военных акциях, что раньше было запрещено нашей конституцией. Последний пример такого участие — это направление германского контингента в Боснию и Косово.
И в этот момент мы поняли, что военная организация, которую мы создали в годы холодной войны, мало пригодна для решения этих новых задач, в частности, для участия в миротворческих операциях, требующих таких дорогостоящих высокотехнологичных средств, как системы наблюдения и разведки, малозаметные технологии, средства наведения, управления огнем и т.п.
В организационном плане также встали новые задачи, потому что раньше у нас, как я уже говорил, не было Генерального штаба, как и вообще центрального планирующего органа по развитию Вооруженных Сил. У нас были штабы по видам вооруженных сил, а как вы знаете, штабы видов конкурируют друг с другом, требуя приоритетного финансирования.
В то же время опыт прошлого века, когда начальник штаба иногда исполнял роль и главнокомандующего вооруженными силами, сегодня для нас полностью неприемлема. На этой ноте я, пожалуй, и закончу.
Огромное спасибо Виталию Васильевичу [Шлыкову] за работу, которую он опубликовал по этому вопросу. Такого глубокого анализа истории Германского генерального штаба у нас в Германии я не встречал.
Как я уже говорил, параллельно с подготовкой сокращения Бундесвера мы планируем и вопросы переподготовки сокращаемого личного состава для активного участия в гражданской жизни. Мы создаем для них около тридцати тысяч рабочих мест в гражданском секторе. Прежде всего это относится к рядовому и сержантскому составу. Что касается офицеров, то они уже имеют университетское образование, общегражданские дипломы, и им легче трудоустроиться в гражданской жизни. Мы знаем, что, если мы не будем проявлять заботу об увольняемых военнослужащих, то у нас не будет добровольцев и никто не захочет служить в армии.
Следующие трудные решения касаются структуры Вооруженных Сил. В частности, предполагается, что из 21 танковой бригады у нас останется только 10. Мы также планируем перейти на систему «легких» дивизий, которые будут более мобильны, поскольку их легче перебрасывать по воздуху в отличие от танковых частей и соединений, например, в Боснию или Сомали, или другую «горячую точку», где нам, возможно, придется действовать в рамках резолюций ООН.
Кроме того, мы предпринимаем такие шаги, о которых десять лет назад никто вообще не мог подумать. Так, мы создаем совместные польско-датско-немецкие части, уже существуют франко-германская бригада и датско-германский корпус.
В завершение я хотел бы вновь вернуться к вопросу о том, нужен ли Германии сегодня Генеральный штаб? Нет, нам не нужен такой Генеральный штаб, какой мы имели в Первой и отчасти во Второй мировой войне, который фактически не только руководил военной политикой, но и вмешивался во внутреннюю и внешнюю политику. Конечно, Генеральный штаб ни в коем случае не должен иметь функции прямого командования войсками. С другой стороны, в каждой армии необходим орган, который является мозговым центром Вооруженных Сил, способным отслеживать военно-политическую обстановку в мире и предвосхищать возникновение угроз для безопасности страны и ее союзников.
П. Золотарев. У нас, к сожалению, время полностью исчерпано, хотя осталось 6 человек, которые желали выступить. У кого есть насущная потребность высказаться?
С. Штогрин. Уважаемые коллеги, в этом зале сегодня и вчера звучали претензии к Государственной Думе по двум направлениям. Первое — нерационально мы делим деньги по статьям и второе — не контролируем их расходование.
Первое, что касается контроля. По действующей Конституции Дума не наделена правом контроля за деятельностью правительства вообще. Есть только один пункт, когда мы имеем право заслушать председателя правительства, его отчет о ходе исполнения бюджета за соответствующий квартал. Этим мы пользовались один раз в прошлом созыве, когда слушали Черномырдина. Во всех остальных случаях мы не могли этим правом воспользоваться. Когда мы назначали отчет правительства, то председателя, как правило, президент менял. Есть подотчетная палата, но это совершенно другое направление.
Теперь о рациональном использовании средств и разделе бюджетных средств. Что касается военно-промышленного комплекса и армии вообще, я думаю, что мы могли бы это делать очень рационально, если бы у нас была выработана президентом, правительством и Государственной Думой или Федеральным Собранием единая программа их строительства, содержания и развития. В этом случае мы бы делали все с открытыми глазами и тогда бы решали проблемы более квалифицированно.
И последнее. У нас есть намерение, что касается сокращения Вооруженных Сил, сделать в бюджете 2001 года отдельный раздел, связанный с сокращением, и профинансировать его в полном объеме. И чтобы не Министерство обороны эти деньги делило, а какой-то другой орган, специально, может быть, для этого созданный, чтобы те офицеры, которые будут сокращаться, не страдали.
П. Золотарев. Господин Риландер просит слова. Буквально 30 секунд.
Я. Риландер. Небольшое замечание. Говорилось о том, что у США военный бюджет в 30 раз больше, чем российский. Мы в Западной Европе также заметили, что США тратят на НИОКР в 3-4 раза больше, чем эти шесть государств, о которых я говорил раньше. Не думаю, что мы должны так уж тревожиться в отношении этих цифр. Конечно, западноевропейцы не могут конкурировать с американскими компаниями, иначе нам пришлось бы создавать военно-промышленные сверхмонополии в Западной Европе, а мы этого не хотим. К тому же мы знаем, что американцы расходуют деньги на НИОКР и закупки не очень-то эффективно. В России же конструкторские бюро Сухого и Ильюшина делают прекрасные разработки за сравнительно небольшие деньги, и Европе ваш опыт мог бы оказаться очень полезным.
П. Золотарев. У меня такое предложение: Владимир Арсентьевич хотел пробежаться по всем последним вопросам и потом, наверное, Виталий Васильевич уже подведет итог и обсуждаемому вопросу, и конференции. Давайте вот так.
В. Рубанов. Я хотел бы использовать трибуну и наличие в зале депутатского корпуса, чтобы по принципиальным вопросам высказать свою точку зрения. Мы сегодня обсуждали военно-промышленный комплекс в контексте ВПК-армия. Но дело в том, Виталий Васильевич Шлыков эту фразу уже сказал, что другой основы технологической модернизации экономики страны, кроме ВПК, у нас нет. То есть основа технологической модернизации российской экономики лежит в военно-промышленном комплексе: там кадровый ресурс, там мозги, технологии и т.п.
На мой взгляд, самой трудной проблемой для страны была и остается смена технологического уклада. Вопросы же приватизации, выбора государственного устройства должны были быть средством решения задач технологического развития. А мы сделали все наоборот. Более того, когда началась приватизация военно-промышленного комплекса, то отраслевые министерства были готовыми концернами. Ровно такими структурами, которые сегодня внедряются в Соединенных Штатах Америки. Там сегодня действует всего шесть структур, которые составляют весь военно-промышленный комплекс. По недоразумению возникает вопрос монополизма при такой концентрации технологий и ресурсов. Но для производителей оружия он не стоит. Они конкурируют на мировых рынках. Там национальные монополисты свой уровень демонстрируют. Разбивка министерств на мелкие куски, которые вынуждены между собой торговать, привело к такой чуши, к такой абсурдности, что на сегодняшний день это стало совершенно очевидным. Появилась не конкуренция и стимулы, а трансакционные издержки, питающие финансовых спекулянтов. Но я не буду останавливаться на этом. Хочу сказать также о том, что отношения между мелким и крупным бизнесом не сводятся к альтернативности. Мелкий бизнес процветает только тогда, когда есть крупные комплексы. Мелкие компании формируются вокруг них и обслуживают их нужды. Нет крупного комплекса — нет и возможности развиваться мелкому и среднему бизнесу. Крупные структуры не гибки в инновационном отношении. Это правда. Поэтому необходимо, чтобы и мелкий бизнес вокруг национальных корпораций существовал.
Следующий вопрос, на который я бы хотел обратить внимание — это конверсия. Конверсия должна была по замыслу привлечь качественные ресурсы ВПК в технологическую модернизацию российской экономики. Этого, к сожалению, не произошло. Вместо того, чтобы помочь финансовыми консультациями и юридическим обеспечением директорам оборонных предприятий, из них стали делать плохих финансовых спекулянтов. Но генеральный конструктор должен был оставаться профессионалом своего дела, а не обучаться премудростям банковского учета. Такая политика — крупнейший просчет, его необходимо исправить.
Здесь звучала и проблема интеллектуальной собственности. Но вокруг нее нагромождено много мифов. Пользуясь случаем, я утверждаю, что законы об интеллектуальной собственности в России вопреки расхожим мнениям есть, и они в целом хорошие. Проблема заключается в том, что нет продуманной политики в данной сфере, а правительственные постановления создаются с нарушением действующих законов об интеллектуальной собственности.
Проблема — в политической позиции власти. Все правовые системы и политики развитых стран с высокими технологиями заключаются в том, что все выстраивается вокруг автора. Его холят, у него спрашивают, что ему нужно от государства для проявления творчества. У нас же сейчас вся политика строится как фискальная. Чиновниками придумывается, что бы еще отнять у военно-промышленного комплекса, что еще отнять у авторов. Именно так проводится сейчас инвентаризация интеллектуальной собственности в оборонном комплексе. Другое дело, что на этом зубы сломаешь. Поясню мысль. Когда ко мне обращаются директора оборонных предприятий и спрашивают совета, как себя вести с представителями ФАПРИДа, я говорю: дайте им ключ, выделите секретаршу, откройте технический архив и снабдите мешком. Всю «интеллектуальную собственность», которую сотрудник ФАПРИДа найдет, пусть забирает себе и несет в «закрома Родины». То, что происходит сегодня с использованием разработок ВПК — это абсурд. Ведь ценными активами в настоящее время являются даже не патенты, а люди. Западные высокотехнологичные компании учитывают патенты, что составляет примерно 50% стоимости их активов. Но они учитывают и контракты с такими людьми, как наш Жорес Алферов. Наличие в структуре такого человека резко поднимает ценность компании на фондовом рынке. Поэтому вся система создания и реализации знаний должна быть выстроена вокруг подобных людей. Уверяю вас, много из них сосредоточено в оборонно-промышленном комплексе, с чем я и связываю надежды на будущее.
И последний вопрос, к которому я хотел привлечь внимание. Постоянно здесь говорилось о поддержке ВПК. Но проблема состоит не в том, чтобы добавить денег ВПК, а в том, чтобы платить ВПК столько, сколько выделено по бюджету. Сейчас долгов по ВПК опять накоплено столько, что если бы эти деньги были выплачены ВПК, то их хватило бы на решение многих острых проблем.
Относительно дополнительного финансирования. Я прошу присутствующих депутатов обратить на просьбу наукоградов о выделении 1 млрд. рублей. Их нет в бюджете. Дайте эти деньги. Это то самое творческое ядро страны, которое необходимо сегодня поддержать.
И последнее замечание у меня по поводу Совета Безопасности. Я профессионально знаю это вопрос. Совет Безопасности — это орган, который есть во многих странах. В Соединенных Штатах он является достаточно гибким. Это орган, который обычно заполняет ниши во властных структурах, возникающие в силу разных обстоятельств: изменения функций, структурных реформ, личных особенностей руководителей. Законом все отрегулировано в России нормально. Вопрос заключается лишь в том, как Президент будет позиционировать себя в рамках этой структуры. Ведь Совет Безопасности — это не ведомство, это механизм принятия решений. И никто не мешает Президенту сделать секретаря Совета Безопасности вице-премьером. Хоть заместителем главнокомандующего. Я поддерживаю мысль о том, чтобы секретарь Совета Безопасности был одновременно вице-премьером. Тогда у него появился бы достаточно эффективный рычаг оперативного влияния. Это, я считаю, было бы разумным. А сама структура аппарата Совета Безопасности зависит от того, какие процедуры принятия решения и координации исполнения решений будут реализовываться. Каждый день Президента должен, по моему мнению, начинаться с доклада секретаря Совета Безопасности. Должно быть табу на несогласованный с секретарем Совета Безопасности заход членов Совета к Президенту. Должно быть табу и на то, чтобы без предварительной консультации между заинтересованными министрами какие-либо инициативы в сфере безопасности выносились Президенту. Такого порядка, к сожалению, до сих пор не выработано. Проблемы же прячутся в деталях и процедурах.
В. Шлыков. Дорогие коллеги, я никаких особых итогов подводить не буду. Думаю, всем нам было интересно. Наш Фонд постарается сделать такие мероприятия регулярными. Они будут дополняться и экспертными исследованиями, и взаимными обменами, в том числе и международными. Я думаю, что мы с каждым разом будем продвигаться к решению многих из тех вопросов, которые сегодня кажутся нам неразрешимыми и вокруг которых мы спорим. Пойдем же в этом направлении вместе. На этом я закрываю нашу конференцию и желаю всем успеха. Большое спасибо. До свидания.
Содержание
|
