ЧТО ПОГУБИЛО СОВЕТСКИЙ СОЮЗ?В. Шлыков* Генштаб и экономика**(Продолжение) Очевидно, что всякая недогрузка производственных мощностей, в том числе и за счет поддержания их резерва на случай войны, является для промышленников крайне нежелательной. Также понятно, что за содержание избыточных мощностей в интересах мобилизационных приготовлений промышленник требует (и, естественно, получает) полную компенсацию со стороны правительства. В связи с этим всякие случаи наличия в военной промышленности (не говоря уже о гражданской) мобилизационных мощностей носят весьма ограниченный и частный характер. В условиях бюджетных ограничений мирного времени Министерство обороны США, отвечающее за мобилизационную подготовку военной промышленности, за редкими исключениями не выделяет средств на поддержание и тем более на расширение производственных мощностей на случай войны. Ввиду того, что сами частные фирмы не заинтересованы в финансировании за собственный счет избыточных мощностей, такое положение вещей рано или поздно неизбежно приводит к уменьшению или даже полному исчезновению мобилизационных мощностей по выпуску большинства образцов оружия и военной техники.
Была и еще одна важная причина, делавшая, по мнению американцев, бессмысленным поддержание больших мобилизационных мощностей в промышленности на случай войны. Это был ожидаемый уровень расхода вооружения и других материальных ресурсов, делавший совершенно нереальным содержание в мирное время производственных мощностей или запасов вооружения, достаточных для обеспечения потребностей большой неядерной войны. В обоснование подобного вывода американцами был проведен ряд расчетов. В частности, была сделана попытка определить потребности вооруженных сил США в материальных ресурсах в течение одного года неядерной войны в Европе. Согласно принятому сценарию, группировка американских войск в Европе включала в себя на день «Д» 30 дивизий сухопутных войск, 3600 самолетов тактической авиации и 350 кораблей ВМС. Предполагалось, что в течение года войска будут вести активные боевые действия в течение 120 суток. Проведенные расчеты показали, что расход боеприпасов 30 дивизий сухопутных войск составит за год 4320 тыс. тонн (1200 тонн в сутки на каждую дивизию) общей стоимостью в 95 млрд. долл., расход нефтепродуктов — 18 млрд. долл. На оплату питания и выплату денежного довольствия личному составу понадобится 14 млрд. долл., на содержание тыловых и других частей обеспечения — 60 млрд. долл. Всего в течение года боевые действия сухопутных войск обошлись бы в 281 млрд. долларов, ВВС — в 537 млрд. долл., морской авиации — 255 млрд. долл., кораблей ВМС — 59 млрд. долл. Всего — 1131 млрд. долл., что составляло почти одну треть годового ВНП США. При этом потери ВВС были оценены в 2520 самолетов (при условии одного боевого вылета в день и уровне потерь 0,2% на самолетовылет), морской авиации в 280 самолетов. Такие потери были признаны совершенно невосполнимыми для авиационной промышленности США, которой, по американским оценкам, для заметного увеличения выпуска боевых самолетов требовалось не менее трех лет. При более высоком уровне потерь авиационной техники, считали американцы, они просто лишатся всей авиации задолго до того, как промышленность начнет восполнять потери.
Военная промышленность оказалась бы не в состоянии восполнить потери и по ряду других образцов боевой техники. Так, уровень потерь танков в прогнозируемой войне превысил бы, по имевшимся оценкам, в 8 раз уровень американских потерь в годы второй мировой войны, в то время как мощности бронетанковой промышленности по сравнению с периодом второй мировой войны сократились в десятки раз. Однако даже в том случае, если бы американской промышленности удалось произвести все необходимое для восполнения военных потерь количество традиционной боевой техники (самолетов, танков, артиллерийско-минометного вооружения), эта техника осталась бы, по мнению американских экспертов, без боеприпасов. Приведенная выше стоимость годового расхода боеприпасов 30 дивизий сухопутных войск (95 млрд. долларов) в 50 раз превышала среднегодовую стоимость закупок боеприпасов армии США в мирное время. В начале 80-х гг. американская боеприпасная промышленность выпускала ежесуточно на 10% меньше боеприпасов, чем понадобилось бы на одни сутки боевых действий семи американским дивизиям, дислоцировавшимся в то время в Западной Европе. Что касалось запасов боеприпасов, находившихся на европейском континенте (0,5 млн. тонн), то их хватило бы на 25 дней боевых действий этих семи дивизий и на 50 вылетов тактической авиации США в Европе (1200 самолетов)16. Всего, включая потребности ВВС и ВМС, один год войны в Европе потребовал бы 13,5 млн. тонн боеприпасов, в то время как общие американские запасы боеприпасов, включая запасы на континентальной территории США, оценивались в 1 млн. тонн. В то же время, по американским данным, мощности боеприпасной промышленности были совершенно недостаточны для обеспечения расхода боеприпасов такого масштаба. Для доведения их до уровня, удовлетворявшего мобилизационные потребности вооруженных сил, потребовались бы огромные капиталовложения (не менее 65 млрд. долларов). Однако даже в случае немедленного, в день «Д», выделения неограниченных финансовых ресурсов на развитие боеприпасной промышленности, между выходом промышленности на уровень удовлетворения военных потребностей вооруженных сил и днем, когда иссякли бы все имеющиеся запасы, возникла бы нехватка боеприпасов, оценивавшаяся в 130 млрд. долларов. Согласно заявлениям официальных представителей Пентагона, задача восполнения такого дефицита считалась нереальной и серьезно не рассматривалась. В общем, данных, свидетельствовавших об огромном завышении со стороны ГРУ мобилизационных возможностей военной промышленности потенциальных противников, было более чем достаточно. Однако одно дело было собрать и проанализировать эти данные, и совсем другое — убедить руководство ГРУ и особенно Генштаба в необходимости пересмотра своих взглядов на характер военных приготовлений стран НАТО и их союзников. Первую такую попытку я предпринял в 1980 г., еще будучи заместителем начальника управления. Произошло это во время подготовки к большим военным учениям, проводившимся летом 1980 г. на всей территории Варшавского Договора. Как всегда во время подобных мероприятий, ГРУ отвечало за предоставление данных по «синей стороне», включая и мобилизационные возможности вероятного противника. Готовилось множество всевозможных графиков, таблиц, справочников и т.п. Кроме того, начальник ГРУ в таких случаях лично заслушивал руководящих сотрудников ГРУ по вопросам, находившимся в сфере их ответственности. По мобилизационному потенциалу военной промышленности стран Запада докладывал я. На заслушивании присутствовало все руководство ГРУ, числом не менее полусотни. Я доложил, что НАТО не сможет, как считалось раньше, отмобилизовать свою военную промышленность за 3—6 месяцев и выйти на максимальный уровень выпуска вооружений. Понятно, что мои данные нарушали стройную картину отмобилизования «противником» сотен дополнительных дивизий за счет призыва миллионов новобранцев, ибо в случае принятия моих данных для расчетов темпов мобилизации промышленность просто не успевала произвести для этих дивизий достаточного количества вооружения, не говоря уже о необходимости восполнения потерь боевой техники в ходе войны. Не удивительно, что мой доклад сопровождался ропотом недовольства со стороны присутствующих, который начальник ГРУ генерал армии П.Ивашутин пресек обращенными ко мне словами: «Мы не можем выйти к министру обороны с подобными данными. Пересмотрите свою точку зрения». Пришлось ответить «Есть!» и сесть на место. К всеобщему, в том числе и моему, удивлению вскоре после этого (в августе 1980 г.) я был назначен начальником своего управления (бывший начальник ушел на учебу в Академию Генштаба). Из этого назначения и своего неудачного доклада я сделал для себя два вывода. Во-первых, радикально пересмотреть данные по мобилизационным мощностям мне никто не позволит. Во-вторых, мне давался шанс поискать новые, более убедительные для командования обоснования своей точки зрения.
Я также категорически запретил всем сотрудникам управления выдавать кому-либо (в справках в Генштаб, в другие документы ГРУ и т.д.) какие-либо данные по мобилизационным возможностям военной промышленности любой страны без этой оговорки. Оговорка должна была предупредить всех потребителей информации ГРУ о том, что приводимые показатели по мобилизационным мощностям военной промышленности потенциального противника не являются документально подтвержденными и получены расчетным путем с помощью многочисленных допущений. Сам характер этих допущений (игнорирование ограничений по производственной кооперации, рабочей силе, сырью, материалам и т.д.) должен был подчеркнуть низкую достоверность наших данных по мобилизационным мощностям. Фактически мы вызывали «огонь на себя» в надежде, что наши потребители, особенно Госплан и ВПК, потребуют от руководства ГРУ более обоснованных и доказательных данных. Мы считали, что абсурдный характер наших допущений должен был быть очевиден для любого серьезного экономиста. Ну как, например, можно игнорировать ограничения по рабочей силе? Ведь военная промышленность предъявляет очень высокие требования к подготовке занятых в ней работников. Так, в начале 80-х гг. период обучения рабочего высокой квалификации в промышленности США составлял в среднем три года17). То есть на подготовку дополнительной рабочей силы при переходе на трехсменную работу в случае мобилизации требовалось время, выходившее за рамки сроков, которые мы в своих расчетах отводили на полное отмобилизование военной промышленности США (один год).
Короче говоря, данных, свидетельствовавших об огромном завышении со стороны ГРУ мобилизационных возможностей США и других стран Запада становилось все больше и больше, и я был уверен, что нам удастся убедить командование ГРУ и Генштаб в своей правоте и привести наши оценки в соответствие с реальностью. Я считал это лишь вопросом времени — не более 1—2 лет. С таким настроением в конце 1982 г. я отправился в очередную зарубежную командировку, из которой вернулся только спустя два года. Вернулся с очередным орденом и очередным предложением перейти на оперативную работу на постоянной основе. Разумеется, с повышением. Но к этому времени я уже слишком серьезно «заболел» проблемами военной экономики и, к удивлению и нескрываемому неудовольствию первого заместителя начальника ГРУ генерал-полковника П., отвечавшего за оперативную работу и сделавшего мне предложение, от которого, как он считал, не отказываются, я попросил вернуть меня на прежнюю должность начальника военно-экономического управления. Моя просьба все же была удовлетворена, и весной 1985 г. я вернулся в управление. Чтобы освободить мне мою должность, мой бывший заместитель полковник С., назначенный начальником управления во время моего отсутствия, был повышен в должности и стал заместителем начальника нашего института, то есть одним из моих начальников. Упоминаю об этом потому, что это назначение сыграло свою роль в дальнейших событиях. То, что я увидел, ознакомившись с документами, подготовленными в управлении в мое отсутствие, повергло меня в шок. Почти все показатели по мобилизационным мощностям военной промышленности стран НАТО резко возросли даже по сравнению с теми, которые мы выдавали в 1982 г., когда я был начальником управления. Вот, например, что произошло с данными по ФРГ. Показатели мобилизационных мощностей по танкам выросли с 4000 единиц в год в 1973—1983 гг. до 5100 в 1984 г. и 7100 единиц в 1985 г. По БМП и БТР — соответственно с 3750 до 5800 и 8500 единиц; по боевым самолетам — с 800 единиц в год в 1985 г. до 1400 в 1987 г. Особенно чудовищно выросли мощности по орудиям полевой артиллерии — с 2800 единиц в год в 1983 г. до 16 500 (из них 14 300 буксируемых и 2200 самоходных орудий) в 1987 г. Чтобы представить себе масштабы допущенного завышения, достаточно вспомнить, что в 1987 г. военная промышленность ФРГ выпустила всего 65 танков, 190 БМП и БТР, и ни одного орудия полевой артиллерии. Что касается орудий полевой артиллерии, то их производство в ФРГ после второй мировой войны вообще осуществлялось в течение всего четырех лет (1978—1981 гг.), когда было выпущено 216 полевых гаубиц калибра 155 мм.
Таким образом, по сравнению с данными разведки ГДР, которые в основном совпадали с моими собственными оценками, ГРУ завысило мобмощности военной промышленности ФРГ по танкам в б раз, по БМП и БТР в 12 раз, по боевым самолетам — в 5 раз, по орудиям полевой артиллерии — в 70 раз. На мой вопрос, почему управление произвело переоценку мобмощностей в сторону увеличения, мой бывший заместитель, а ныне начальник полковник С. ответил, что он сделал это по указанию вышестоящего командования. Надо отметить, что полковник С. был назначен в свое время моим заместителем против моей воли. Длительное время он работал на солидной должности в управлении кадров ГРУ, где считался любимчиком начальника управления генерал-лейтенанта И., одного из наиболее могущественных людей в иерархии ГРУ, пришедшего в разведку из отдела административных органов ЦК КПСС. Затем С. уехал на оперативную работу в ГДР, где, по слухам, показал себя не лучшим образом. Во всяком случае, когда его назначили к нам в управление, естественно, не спрашивая моего согласия, на нем «висели» два строгих выговора, по партийной и по служебной линии. Его назначение в наше управление было для него значительным понижением, однако всем было совершенно ясно, что генерал И. потянет его снова наверх при первой же возможности. Одним словом, это был человек, прекрасно чувствовавший конъюнктуру и отнюдь не готовый биться за сокращение каких-то там мобилизационных мощностей, если подобное сокращение не нравится начальству. Поэтому на мой вопрос, чем обосновывались новые, резко возросшие мобмощности, он ответил, что они были получены при помощи расчетов на базе методики 1973 г., то есть на базе производственных площадей сборочных заводов. Как читатель, надеюсь, понял из приведенного выше описания этой методики, с ее помощью можно при желании получить любые, самые фантастические данные. А чтобы оградить эту методику от какой-либо критики, по инициативе С. методика была выдвинута на соискание Государственной премии, причем в авторский коллектив было включено все руководство нашего института и ряд высокопоставленных сотрудников центрального аппарата ГРУ. Произошли в мое отсутствие и другие события, резко сократившие мои возможности по приведению данных по мобилизационному потенциалу стран Запада в соответствие с реальностью. Во-первых, в 1983 г. академик А.Яковлев, тогда директор ИМЭМО, обратился к М.Горбачеву с просьбой о снятии с отдела ОТЭИ ИМЭМО (в то время возглавлялся С.Благоволиным) всех задач, связанных с изучением военно-мобилизационного потенциала зарубежных стран и военной промышленности, и об ограничении задач ОТЭИ преимущественно военно-политическими вопросами. Несмотря на письменный протест начальника Генштаба маршала Н.Огаркова против такого сужения функций ОТЭИ, М.Горбачев удовлетворил просьбу А.Яковлева и ОТЭИ был переименован в отдел военно-политических и военно-экономических исследований. Таким образом исчезла единственная организация, которая, помимо ГРУ, на обязательной основе занималась оценкой ВЭП вероятного противника. Во-вторых, во время моего отсутствия должностная категория начальника военно-экономического управления была опять понижена, на сей раз с генерал-майора до полковника. А в военной организации, особенно столь огромной как ГРУ, такие вещи имеют немалое значение. Перед моей последней командировкой меня уже представляли к генеральскому званию, но тогда генерал-кадровик И. объяснил моему начальству, что он был в отпуске и просто не проследил за прохождением моих документов. Наконец, в-третьих, — и это, пожалуй, самое главное, — в США пришел к власти президент Р.Рейган, объявивший о том, что Соединенные Штаты должны быть готовы к ведению длительной неядерной мировой войны. В советском Генштабе не могли себе представить подготовку к такой войне иначе, как через огромное увеличение не только текущего выпуска вооружения, но и мобилизационных мощностей американской промышленности по производству традиционных видов вооружения (танков, самолетов, артиллерии, боеприпасов и т.д.). К тому же, пока я находился в командировке, был отправлен в отставку маршал Н.Огарков, сторонник развития высокоточного оружия, а на его место назначен маршал С.Ахромеев, человек гораздо более консервативных взглядов, для которого танк был чем-то вроде «священной коровы». Пришлось думать, как действовать в сложившейся ситуации. К этому времени мне уже стало ясно, что на те оговорки, которыми с 1980 г. сопровождались все наши данные по мобилизационным мощностям, никто не обращал внимания. Во всяком случае, к нам в экономическое управление не поступило ни одного указания или запроса о предоставлении более обоснованных данных. Более того, как я имел возможность убедиться лично, во всех плановых документах Генштаба, и прежде всего во время мобилизационных учений, все наши оговорки попросту отбрасывались, а наши по сути своей «липовые» цифры по мобмощностям подавались как вполне реальные, добытые разведкой. Положение усугублялось тем, что точно так же относился к нашей информации и Госплан, в мобилизационном отделе которого мне приходилось время от времени читать лекции по военным приготовлениям стран НАТО. Именно в Госплане я надеялся найти союзников в деле пересмотра данных ГРУ по мобмощностям, полагая, что Госплан будет рад всякой возможности сократить бремя расходов на оборону. Поэтому я напросился на встречу с начальником мобилизационного отдела Сосланом Гучмазовым и показал ему сравнительную таблицу с реальными, по моему убеждению, данными по мобмощностям стран НАТО и теми, которые выдает ГРУ, то есть завышенными на порядок и более. Его реакция на мое сообщение положила конец моим надеждам на то, что кто-то в стране задумывается над смыслом выдаваемых ГРУ данных или подвергает их сомнению. Правда, у меня сложилось впечатление, что он мне поверил, потому что его первые слова были: «Вы что там, в ГРУ, полностью разложились?» На этот риторический вопрос мне ответить было нечего, кроме как показать всем своим видом, что да, разложились. Затем Гучмазов дал волю своему возмущению: «Да вы знаете, что мы под ваши данные вложили сотни миллиардов рублей?!» При этих словах я внутренне возликовал, считая, что наконец-то нашел понимающего человека. Однако чиновник в нем все-таки одержал верх, потому что далее он спросил: «Ну и кто же за все это ответит?» Закончил беседу Гучмазов словами «Ну хорошо, спасибо, что рассказал мне все это. Но, в конце концов, кто ты такой для меня? Вот пусть твой начальник Ивашутин придет сам и расскажет, почему он выдал нам неверные сведения». Разумеется, я не стал говорить Гучмазову, что я уже пытался доложить генералу Ивашутину свои данные, и что он лично приказал мне «пересмотреть свою точку зрения». Как бы то ни было, разговор с Гучмазовым положил конец моим надеждам найти союзника в лице Госплана, поставив перед выбором: либо продолжать врать дальше, прикрываясь различными оговорками и «методиками», либо выдавать только те данные, в которых я твердо уверен, и убеждать руководство ГРУ в необходимости исправления допущенных ошибок. Читателю должно быть уже понятно, что я выбрал второй путь, иначе вряд ли стал бы предаваться этим воспоминаниям. Первым делом надо было покончить с пресловутой методикой расчета мобмощностей 1973 г., потому что начальник нашего института генерал-лейтенант К., который, кстати, не был кадровым разведчиком, категорически запретил изменять выданные ранее цифры по мобмощностям до тех пор, пока не будет разработана и одобрена им самим новая методика расчета мощностей взамен старой. Расчет был, конечно, на то, что какую бы методику мы ни разработали, он ее все равно не утвердит. Вывеска научно-исследовательского института оказалась удобной формой подмены конкретной работы с документальными данными рассуждениями о «методических подходах», утверждением полученных при помощи методик расчетных данных путем голосования на Ученом Совете института и т.д. Руководство же ГРУ, в огромном центральном аппарате которого после роспуска 10-го управления в 1978 г. не осталось ни одного экономиста, оставалось как бы в стороне от внутриинститутских споров под предлогом того, что оно не желало вмешиваться в «борьбу научных школ». Тем не менее я не считал наше положение безнадежным. Ведь никто не отменял ни решение Политбюро № 229 от 1971 г., ни сопровождавшее его постановление ЦК КПСС и Совмина, в соответствии с которыми оборонные отрасли промышленности должны были оказывать содействие ГРУ в оценке мобилизационного потенциала промышленности зарубежных стран. Именно в среде ВПК мы нашли себе сторонников. Многим в ВПК наши данные давно стояли поперек горла и в частных беседах его представители не раз жаловались нам, что Госплан и Генштаб, опираясь на данные ГРУ, душат их непосильными мобзаданиями. Разработать новую методику оценки мобмощностей было нетрудно. Для этого было достаточно просто сделать ее полной противоположностью прежней. Если методика 1973 г. базировалась на всякого рода допущениях, игнорируя имеющиеся ограничения по производственной кооперации, технологиям производства, оборудованию, рабочей силе и т.д., то новая методика, наоборот, требовала максимально возможного учета таких ограничений. Вот некоторые из тех данных, на основе которых мы предлагали производить расчет мобилизационных мощностей.
Попросту говоря, в основе новой методики лежало выявление так называемых «узких» мест производства и определение возможностей их «расшивки» в мобилизационный период. Новая методика так и называлась: «Методика оценки мобилизационных мощностей по узким местам в системе производства» (рис. 1). Рисунок 1. Структурная схема оценки мобилизационных возможностей военной промышленности 
«Узкими» мы называли такие места в производственной системе, которые, независимо от достаточности или даже избытка мощностей в других звеньях производства данной системы оружия, ограничивают возможности дальнейшего наращивания ее выпуска. «Узкие» места возникают в результате нехватки станков и оборудования или их неодинаковой производительности, дефицита или недостаточной квалификации рабочей силы и т.п. Например, как бы ни были велики размеры сборочного предприятия по производству твердотопливных ракет, возможности по их выпуску в значительной, если не в решающей мере определяются пропускной способностью по заливке твердотопливных двигателей, временем производства и отладки систем управления и наведения. Сборочные работы, как правило, составляют незначительную часть от общей трудоемкости изделия (например, у танка «Абраме» — лишь 2 - 2,5%). Некоторые «узкие» места в мирное время могут «расшиваться» относительно легко. Однако зачастую ограничения, накладываемые ими, носят настолько очевидный и серьезный характер, что практически на длительный период предопределяют предельный уровень выпуска готовой продукции сборочным предприятием и оборонной отраслью в целом. Методика предполагала, что в случае, если ограничения, накладываемые «узкими» местами, не могут быть сняты в допустимые условиями мобилизации сроки (с середины 80-х гг. по моему настоянию срок выхода промышленности на пик мобилизационных мощностей был отодвинут до М720, то есть до двух лет по сравнению с М180—М360 в предыдущих сборниках), то по условиям новой методики мобилизационные мощности по выпуску вооружения должны были определяться по данному «узкому» месту. Снятие ограничений в результате «расшивки» «узкого» места должно было вызывать немедленный пересмотр оценки мобмощностей. Данные по срокам «расшивки» «узких» мест в мирное время рассматривались в качестве определенного ориентира и для условий мобилизации. Так, например, для перевода резервного завода по производству танкового броневого литья в мирное время при предоставлении неограниченных финансовых ресурсов США понадобилось бы два года, а для строительства нового литейного завода — почти четыре года.
|
Авторитетные американские специалисты в области экономической
мобилизации Р.Воутер и Л.Карадбиль (бывший директор Управления промышленных
ресурсов в Министерстве торговли) констатировали еще в 1985 г., то есть на
пике гонки вооружений:
