КОСОВО И КОНТРОЛЬ НАД ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ

Ход Венских переговоров показал, насколько легко военные могут манипулировать ходом переговоров с использованием узкоспециальных вопросов даже в такой сравнительно простой области, как обычные вооружения, притом всего нескольких типов. Ясно, насколько усложняется задача контроля действий военных специалистов при несравнимо более сложных переговорах по ограничению стратегических вооружений, ПРО и т.д., требующих учета огромного количества технических деталей. Военные прекрасно понимают, что последнее слово в этих вопросах всегда останется за ними. Говоря о ходе переговоров по СНВ, генерал-полковник Б. Омеличев так описывал сложившуюся в начале 1991 г. ситуацию на этих переговорах: «Однако и на сегодня остаются нерешенные вопросы. Мы называем их техническими, потому что здесь не требуется специальных политических решений (подчеркнуто нами  — ред.). Но сами по себе они важны и сложны. Я имею в виду, например, необходимость записи в договор определения, что такое «новый тип» баллистических ракет. По элементам этого определения договоренность еще не достигнута. Нет также окончательной договоренности и о том, какие объекты по производству мобильных МБР должны находиться под постоянным наблюдением и как обеспечить доступ к телеметрической информации с борта баллистических ракет — существующих и новых типов».

Было бы ошибкой думать, что только советские или российские военные ревниво охраняют свою монополию на «технические вопросы».

Вот что писал еженедельник «Ньюсуик» в 1989 г.:

«Кто разрабатывает американскую стратегию и кто принимает решения по вопросам бюджета, уровням вооруженных сил, выбору систем оружия и другим дорогостоящим параферналиям современной военной машины? Ответ — все и никто. Президент предполагает, Конгресс располагает, иногда удачно, а иногда и скверно. Внешне дело выглядит так, будто министр обороны со своим гражданским аппаратом эффективно контролирует деятельность видов вооруженных сил во главе с Комитетом начальников штабов (КНШ). Но именно военные менеджеры в форме принимают или не принимают самые важные решения по вопросам создания систем оружия, таких как разработка необходимых тактико-технических характеристик танков, радаров и ракет. И вооруженные силы сами, через систему закупок, устанавливают все параметры своих действий на случай войны.

И далее авторы статьи в «Ньюсуике» подкрепляют свои рассуждения о том, каковы реальные возможности осуществления гражданского контроля над вооруженными силами, примером из практики администрации президента Рейгана. Министр обороны Уайнбергер приказал как-то руководству КНШ ознакомить одного из своих штатских помощников с планами ведения войны в Западной Европе. Военные, естественно, подчинились и организовали для него брифинг, во время которого представители КНШ отбарабанили с огромной скоростью на своем жаргоне что-то на заданную тему, запретив помощнику Уайнбергера, сославшись на секретность, делать какие-либо записи во время своих докладов.

В США и других развитых странах давно поняли, что наиболее надежной формой контроля над военными является не субъективный, а объективный гражданский контроль, то есть контроль, опирающийся не на мелочную проверку действий военнослужащих, а на их военный профессионализм. А вот как раз с этим в советской и нынешней российской армии дела обстоят неважно. И это прежде всего касается понимания самой сути этого сложного явления.

В последние годы, начиная с перестройки, в СССР и России стало модным для углубления аргументации в любой, в том числе военной области, ссылаться на зарубежный опыт.

Много ссылок на иностранный опыт можно встретить и в ходе ведущейся вот уже почти десятилетие дискуссии о путях реформирования сначала советской, а затем и российской армии.

Однако даже не очень глубокое знакомство с практикой зарубежного военного строительства сразу же показывает, что никто у нас (включая и военную разведку) серьезно военный опыт других стран не изучал и не изучает, а частые ссылки на этот опыт в спорах о путях военной реформы в России рассчитаны главным образом на невежество оппонентов.

Попробуем проиллюстрировать этот тезис на примере шумного лозунга «Даешь профессиональную армию!», нашедшего наконец свое воплощение в указе Президента России № 722 от 16 мая 1996 г. «О переходе к комплектованию должностей рядового и сержантского состава Вооруженных Сил и других войск Российской Федерации на профессиональной основе».

Если отбросить словесную шелуху, то из этого лозунга и указа № 722 нетрудно понять, что в сущности под созданием профессиональной армии имеется в виду всего лишь переход к стопроцентному комплектованию армии путем вербовки (контракта).

Никто, конечно, не может запретить нам называть простой контрактный способ комплектования «профессионализацией» армии. В конце концов мы вправе давать своим русским словам те значения, которые нас устраивают.

А вот называть американскую армию профессиональной, как это делают сплошь и рядом российские политики, журналисты и военные, — по крайней мере некорректно. Ибо это означает навязывание своих доморощенных представлений английскому языку и другой, весьма сложной, а во многом и уникальной военной культуре США.

Дело в том, что американцы не только не называют и никогда не называли свою армию профессиональной, но и не считают ее таковой. Для этого достаточно ознакомиться с официальными документами правительства США и Пентагона. Ни в одном из них вы не встретите термина «профессиональная армия» применительно к американским вооруженным силам. Впрочем, применительно к армиям других государств тоже. Нет термина «профессиональная армия» или «профессиональные вооруженные силы» и в официальных словарях-глоссариях, издаваемых американским министерством обороны и Комитетом начальников штабов. Так же как нет его в «Международной военной и оборонной энциклопедии», выпущенной в Вашингтоне в 1993 г. издательством «Брэсси’c» под редакцией полковника в отставке армии США Тревора Н. Дюпуи.

Что касается отказа США от воинской повинности с 1 июля 1973 г., то он назывался отнюдь не переходом к комплектованию армии США «на профессиональной основе» (как в указе президента России № 722), а переходом к комплектованию вооруженных сил на полностью добровольной основе. Кстати, с 1 июля 1973 г. американская армия официально именуется «Вседобровольческими вооруженными силами» (All-Volunteer Armed Force, сокращенно AVF).

Американские военные, включая аналитиков Пентагона и военных ученых, искренне изумляются, когда узнают, что в России американскую армию называют профессиональной.

И уж только полное недоумение у них могут вызвать такие, например, высказывания президента Б. Ельцина, сделанные им 28 мая 1996 г. во время посещения 205 мотострелковой бригады в Чечне:

«Пришло время профессиональной армии... Лучше иметь всего несколько десятков дивизий, но которые полностью укомплектованы профессионалами (подчеркнуто нами — ред.), привыкшими к военной службе и знающими ее».

Недоумение американцев можно понять, если ознакомиться с принятыми в США взглядами на профессионализм вообще и военный профессионализм в особенности.

Причина в том, что слова «профессионал», «профессиональный» имеют в английском языке иное значение, чем в русском, гораздо более конкретное и в чем-то даже уникальное. Это у нас их употребляют направо и налево («профессиональный политик», «профессиональный наемник», и т.д.), и всякий, считающий себя специалистом в своем деле, называет себя профессионалом.

В русском языке профессия — это прежде всего род трудовой деятельности, требующий определенной подготовки и являющийся основным источником существования. У нас даже в словарях указывается, что слово «профессия» происходит от латинского «professio», которое переводится как «объявляю своим делом» (Советский энциклопедический словарь, 1982 г.).

Американцы тоже изредка употребляют слово «профессиональный» в отношении рода занятий, но только как противопоставление любительству, в основном в спорте («профессиональный футбол»).

Основное же его значение другое, в русском языке не употребляемое, и латинское «professio» американские словари толкуют совершенно иначе, а именно как «публичное торжественное заявление», «обет».

Американец, например, никогда не скажет, что он «профессиональный политик» или «профессиональный журналист». И дело здесь не в нелюбви к слову «профессиональный». Наоборот, огромное уважение к профессионализму привело к тому, что называть себя «профессионалом» имеют право лишь избранные, отвечающие жестким объективным критериям.

И если американец в ответ на вопрос, чем он занимается (спросить американца, какова его профессия при буквальном переводе слова на английский означает натолкнуться на полное непонимание), вдруг заявит, что он — профессионал, то это означает почти наверняка, что перед вами или священник, или врач, или юрист.

Точно так же, услышав или прочитав на английском языке слова «профессиональный солдат», «профессиональный военный» (а эти слова, в отличие от выражения «профессиональная армия», в США употребляются очень часто) не следует делать вывод, что имеются в виду военнослужащие-добровольцы (контрактники). Ибо речь в данном случае может идти только об офицерах (реже сержантах), и то далеко не всех.

Объясняется это тем, что в США понятие «профессия», «профессионализм» жестко фиксированы.

Непременными атрибутами этих понятий являются компетентность, (наличие специальных знаний и образования), чувство ответственности и призвания, корпоративность (принадлежность к той или иной корпоративно-бюрократической структуре) и самоуправление. В свою очередь, эти атрибуты вполне конкретны по содержанию.

Компетентность. По американским взглядам, профессионал  — это эксперт, обладающий специальными знаниями и мастерством в общественно значимой сфере человеческой деятельности. Его компетентность приобретается только путем продолжительной учебы и опыта.

Обычные умение и мастерство существуют лишь в настоящем и усваиваются в процессе изучения и освоения существующих технологий и навыков без соотнесения с тем, как это делалось прежде. В противоположность этому профессиональные знания по своей природе интеллектуальны, у них есть своя история, а знание этой истории существенно важно для профессиональной компетентности. Необходимым условием продолжения и передачи профессиональных знаний являются также образовательные и исследовательские учреждения. Контакты между академической и практической сторонами профессии поддерживаются посредством журнальных публикаций, проведения научных конференций, обмена кадрами и т.д.

Эталоном профессионализма служат так называемые «ученые профессии» («learned professions»). Вот как определяет их толковый словарь Уэбстера:

«Ученые профессии — это одна из трех профессий — теология, юриспруденция и медицина — традиционно ассоциирующихся с интенсивной учебой и эрудицией; в широком смысле — всякая профессия, для приобретения которой считается необходимым академическое образование».

Профессиональная компетентность является частью общей культурной традиции общества. Профессионал может успешно применять свои знания лишь осознавая себя частью этой более широкой традиции. Соответственно, профессиональное образование состоит из двух ступеней: первой, включающей широкую либеральную (общекультурную) подготовку, и второй, предоставляющей специальные знания по профессии. Либеральное образование профессионала обычно приобретается в общеобразовательных учреждениях. Вторая, техническая фаза профессионального образования, предполагает уже наличие специализированных учебных заведений.

Чтобы уяснить всю бездну между советским (постсоветским) и американским понятием профессионального образования, достаточно вспомнить, какие знания дают наши профессионально-технические училища.

Вторая неотъемлемая черта профессионализма — чувство ответственности и призвания.

Профессионал — это специалист-практик, предоставляющий обществу услуги, такие как здравоохранение, образование, правовая или военная защита, которые существенно важны для функционирования общества. Особенностью всякой профессии является то, что ее клиентом выступает именно общество, как в целом, так и в лице отдельных своих индивидов. По американским взглядам, химик-исследователь, например, не является профессионалом, поскольку его деятельность хотя и полезна для общества, не является жизненно важной для его непосредственного существования и функционирования. В то же время существенно важный для общества характер услуг профессионала и его монополия на них налагают на профессионала обязанность предоставлять свои услуги по требованию общества. Эта ответственность перед обществом отличает профессионала от других специалистов, чей род занятий связан только с интеллектуальным мастерством. Химик-исследователь, к примеру, по прежнему остается химиком-исследователем, даже если он решит применить свои знания в антиобщественных целях.

Именно обязанность служить обществу и преданность своему призванию составляют главную мотивацию профессионала. Следовательно, материальная компенсация профессиональной деятельности лишь отчасти диктуется договорными отношениями на открытом рынке труда и в решающей степени регулируется законом, а также профессиональными правилами и обычаями.

Оказание важных услуг, не диктуемых рыночными отношениями, требует выработки определенных профессиональных кодексов поведения, регулирующего отношения между профессионалами и остальной частью общества. Такие кодексы необходимы прежде всего для предотвращения конфликтов между профессионалами и обществом, а также и между самими профессионалами. Кодексы поведения могут иметь как форму набора неписаных норм, передаваемых через систему профессионального образования, так и форму письменных канонов профессиональной этики.

Третья необходимая черта профессионализма — корпоративность и самоуправление.

Отличительной чертой профессионализма является, наконец, и то, что между членами одной профессии существует так называемое «чувство органичного единения», попросту чувство коллективизма. Это коллективное чувство является результатом длительных совместных тренировок и сотрудничества, а также осознания своей уникальной социальной ответственности. Чувство принадлежности к одной профессии находит свое оформление в виде профессиональных организаций, которые устанавливают систему правил и предписаний для своих членов, а также определяют критерии эффективности их деятельности.

Профессиональные организации существуют либо в виде ассоциаций, либо в виде бюрократических структур. В профессиональных ассоциациях, таких как медицинская или юридическая, практикующий врач или юрист обычно работают самостоятельно и имеют прямые личные отношения со своим клиентом. Бюрократические структуры, такие как дипломатическая или военная служба, предоставляют свои профессиональные услуги обществу как единому целому.

Члены профессии, находящиеся на вершине профессиональной лестницы, определяют требования к приему новых членов профессии и их продвижению по профессиональной лестнице. Принадлежность к профессиональной структуре предполагает приверженность ее членов жестким профессиональным стандартам. Тем самым профессия выступает и в роли дисциплинарного органа в отношении своих членов.

Важность формальной принадлежности к профессиональным организациям диктуется высоким статусом членства в них. В США бизнесмен может быть намного богаче врача или офицера, политик может иметь гораздо больше власти, а скульпторы, артисты, представители средств массовой информации пользоваться несравненно большей известностью. Однако профессионал превосходит их всех в одном — в уважении, которым он пользуется со стороны общества.

По американским взглядам, военная профессия обладает всеми теми же тремя вышеназванными «родовыми» чертами всякой профессии — компетентностью, чувством ответственности, корпоративностью. Однако каждая из них в силу специфики военной службы имеет свои особенности.

Компетентность предполагает обладание специальными знаниями и мастерством в такой общественно значимой сфере деятельности, как военное дело. Это — основа объективных критериев оценки профессиональных способностей военного человека, позволяющих освободить военную профессию от непрофессионалов, а также определить относительные способности представителей данной профессии.

Вторая неотъемлемая черта военного профессионализма — чувство ответственности и призвания — заключается в том, что профессионал предоставляет обществу военную защиту, т.е. услугу, жизненно важную для функционирования всего общества. При этом финансовая мотивация не может быть главной целью военной профессиональной деятельности, что требует выработки определенного профессионального кодекса поведения, регулирующего отношения между военными профессионалами и остальной частью общества.

Третья необходимая черта военного профессионализма — корпоративность и самоуправление. Члены военной профессии отчетливо осознают себя в качестве группы, отличной от непрофессионалов и членов других профессий. Принадлежность к военной профессии предполагает приверженность ее членов жестким профессиональным стандартам. Тем самым военная профессия выступает и в роли главного дисциплинарного органа в отношении своих членов.

Военный специалист-профессионал — это офицер или генерал, в наибольшей степени подготовленный для управления применением насилия в определенных условиях. В рамках самого военного профессионализма есть специалисты по управлению насилием на море, на суше, в воздухе и космосе, так же как в медицине есть специалисты по лечению сердечных, желудочных или глазных болезней. Чем более крупными и сложными организациями для осуществления насилия способен управлять офицер, чем шире диапазон ситуаций и условий, в которых он может быть использован, тем выше его профессиональное мастерство.

Военная профессия — это необыкновенно сложное интеллектуальное занятие, требующее длительного всестороннего глубокого обучения и постоянных тренировок. В современной армии лишь тот, кто все свое рабочее время посвящает призванию, может надеяться на достижение высокого уровня профессионального мастерства. Исключительно сложный характер военной компетентности виден хотя бы из того, что в среднем военный профессионал посвящает не менее трети своей профессиональной жизни организованной учебе — вероятно, самое высокое соотношение между временем на обучение и на практику по сравнению с любой иной профессией.

Сторонники создания российской профессиональной армии, ссылающиеся в качестве примера на «профессиональную» армию США, полностью игнорируют тот факт, что по американским взглядам, отнюдь не всякий американец, служащий в армии по контракту, имеет право считать себя или называться профессионалом.

Так, по мнению наиболее последовательного апологета военного профессионализма Сэмюэла Хантингтона, профессионалом может считаться только офицер, и то далеко не каждый, а лишь тот, кто, по словам Хантингтона, является экспертом по «управлению насилием». Именно такая черта, по его мнению, отделяет военного профессионала от офицеров других специальностей (инженеров, техников, тыловиков и т.д.). Их мастерство, по Хантингтону, необходимо для достижения задач, поставленных перед вооруженными силами, однако их специальности являются вспомогательным видом занятий, относящимся к компетентности офицера-профессионала так же, как мастерство медсестры, аптекаря, лаборанта или рентгенолога относится к компетентности врача. Все эти офицеры, которые не являются специалистами по управлению насилием, принадлежат к офицерскому корпусу лишь в его качестве административной организации, но отнюдь не как профессиональной общности.

Хантингтон категорически отрицает профессионализм рядового состава. Вот как он объясняет эту точку зрения в своем ставшем классическим труде «Солдат и государство», впервые вышедшем в 1957 г. и с тех пор неоднократно переиздававшемся.

«Солдаты и сержанты, подчиняющиеся офицерскому корпусу, являются частью организационной, но не профессиональной бюрократии. Они не обладают ни интеллектуальными знаниями, ни чувством профессиональной ответственности офицера. Они — специалисты по применению насилия, не по управлению им. Их род занятий представляет собой ремесло, а не профессию. Это фундаментальное различие между офицерами и рядовым и сержантским составом находит свое выражение в четкой разделительной линии, которая существует между теми и другими во всех армиях мира. Если бы этой разделительной черты не было, то тогда стало бы возможным существование единой военной иерархии от рядового до офицера самого высокого ранга. ...Однако имеющиеся различия между офицером и рядовым исключают переход из одного уровня на другой. Отдельным представителям рядового и сержантского состава иногда все же удается дослужиться до офицерского звания, однако это скорее исключение, чем правило. Образование и подготовка, требующиеся для того, чтобы стать офицером, в нормальных условиях несовместимы с длительной службой в качестве рядового или сержанта».

Правда, отдельные военные исследователи признают наличие элементов профессионализма у так называемых «карьерных» сержантов (то есть сержантов, получивших многолетнюю подготовку и служащих на сержантских должностях вплоть до выхода на пенсию) и даже иногда употребляют термин «профессиональный сержант». Однако полноценными профессионалами сержанты не считаются.

Так, другой известный американский специалист по военному профессионализму Сэм Саркесян пишет:

«Понятия военная профессия и военный профессионал относятся прежде всего к офицерскому корпусу. Профессиональные сержанты и уоррент-офицеры играют важную роль, но форма и содержание профессионального этоса, а также отношения между военными и обществом определяются главным образом офицерским корпусом».

Профессионализм рядового состава, независимо от того, комплектуется он на призывной или контрактной основе, отрицают не только американские, но и многие европейские военные эксперты.

Так, английский исследователь Гвен Хэррис-Дженкинс в той же энциклопедии пишет:

«Концепция военной профессии традиционно ассоциируется с офицерами, а не рядовым составом. Причина этого понятна. Тот специфический набор ценностей и норм поведения, который образует профессиональный этос, является преобладающим среди офицеров, редко встречается среди сержантского состава и, как принято считать, не существует среди рядовых военнослужащих».

Не относят американцы к профессиональным солдатам и офицеров-резервистов. По мнению такого жесткого блюстителя чистоты военного профессионализма как Хантингтон, резервист только временно принимает на себя профессиональную ответственность. Его основные функции и знания находятся вне армии. В результате этого мотивация резервиста, его поведение и система ценностей чаще всего заметно отличаются от стандартов офицера-профессионала.

Еще одна причина, почему американцы не называют, да и не могут называть и считать свою армию профессиональной, заключается в том, что значительная часть вооруженных сил США носит милиционный характер. Речь идет о национальной гвардии, являющейся неотъемлемым компонентом американских сухопутных войск и ВВС.

Вторая поправка к Конституции США гласит: «Так как для безопасности свободного государства необходима хорошо устроенная милиция, то право народа хранить и носить оружие не будет ограничиваться». Национальная гвардия по сути и является, несмотря на свое суперсовременное вооружение, тем народным ополчением (милицией), необходимость существования которого отцы-основатели Соединенных Штатов считали гарантией сохранения американской демократии. Именно поэтому национальная гвардия комплектуется по территориальному принципу и находится в двойном подчинении — правительства и местных органов власти (штатов).

Полагаем, этих примеров достаточно для того, чтобы понять, почему американцы так недоумевают, когда узнают, что в России их армию называют профессиональной.

Из вышесказанного, надеемся, ясно, что господствующее в России представление об американской армии как профессиональной не имеет ничего общего с собственно американскими взглядами на этот счет. Для американцев сам термин «профессиональная армия» носит в значительной мере негативный характер. Как пишет Хантингтон, «выражения “профессиональная армия”, “профессиональный солдат” затемняли различие между карьерным рядовым или сержантом, кто профессионален в том смысле, что он служит за деньги, и карьерным офицером, который является профессионалом в совершенно ином смысле — тот, кто посвятил себя “высшему призванию” на службе обществу.

В тех же случаях, когда американские исследователи используют термин «профессиональная армия», они имеют в виду главным образом наемные армии, существовавшие до XIX века, который они считают веком зарождения и победы военного профессионализма в армиях ведущих государств мира.

Значит ли это, что американцы отрицают возможность существования профессиональных армий, в том числе и американской, в будущем? Нет, не значит. Американцы вполне допускают такую возможность, но не как возврат к наемным армиям прошлого, а как следующую ступень развития военного профессионализма. Так, известный военный теоретик и бывший командующий сухопутными войсками США генерал Карл Вуоно предвидит создание профессиональной армии как высший уровень трехступенчатого развития современных армий. Первая ступень — это призывная армия, вторая ступень  — добровольческая армия (то есть нынешняя армия США). Третьей ступенью должна стать профессиональная армия.

Насколько можно судить, сколько-нибудь конкретный облик такой профессиональной армии будущего в США еще не сформировался. Это понятно, учитывая, с какими огромными трудностями сопряжено создание такой армии, исходя из существующих американских взглядов на военный профессионализм. Формирование такой армии, по-видимому, потребовало бы и радикальных изменений в Конституции США (отказ от национальной гвардии), и изменения всей системы комплектования и военного образования (доведение уровня знаний и подготовки рядового и сержантского состава до уровня профессионального офицера, привитие рядовым и сержантам профессиональной этики и т.д.). Ясно, что практически такие задачи сейчас американское общество перед собой ставить не может и даже само их широкое обсуждение политически взрывоопасно.

Таким образом, приходится признать, что миф о современной американской «профессиональной армии» имеет местное, советское происхождение. Он возник в конце 80-х — начале 90-х годов и был привнесен в общество политиками и публицистами так называемой «демократической волны» (вспомним очерки в «Огоньке» Артема Боровика об американской армии) и подхвачен молодыми офицерами-депутатами Верховного Совета СССР, выдвинувшими идею создания советской профессиональной армии (т.н. «проект Лопатина»).

Надо сказать, что сама армия была застигнута врасплох подобными лозунгами и проектами (как, впрочем, и последующими событиями, включая развал СССР). Ведь у нее не было ни малейшего представления о том, что такое профессиональная армия.

Об уровне ее знаний в этом вопросе можно судить хотя бы по настольной книге советского офицера 70-х — 80-х годов — восьмитомной «Советской военной энциклопедии», в которой желающего узнать, что такое «профессиональная армия» отсылали к статье «Теория малых армий». В ней говорится, что это

«теория, в основе которой лежала идея достижения победы в войне с помощью немногочисленных технически высокооснащенных профессиональных армий. Возникла в западных капиталистических странах после I мировой войны 1914-1918 гг. Сторонники малых профессиональных армий выполняли социальный заказ империалистов, боявшихся массовых вооруженных сил, укомплектованных рабочими и крестьянами, переоценивали роль оружия и военной техники в войне. ...Теория “малых армий”, как не имевшая под собой реальной почвы, не была принята в качестве официальной ни в одной стране, т.к. объективные закономерности развития военного дела требовали создания массовых армий».

Таким образом, важнейшая задача военной реформы — повышение военного профессионализма армии в его современном, западном понимании была подменена сравнительно второстепенной и весьма спорной в российских условиях идеей сплошного перевода армии на контрактную систему комплектования.

Ясно, что при таком уровне знаний о профессиональных армиях советская армия оказалась совершенно не готовой к ведению осмысленной дискуссии о военном профессионализме. Недалеко ушла от нее в этом отношении и ее наследница  — российская армия. Остается надеяться, что хотя бы события в Косово повернут ее лицом к этой проблеме.