КОСОВО И КОНТРОЛЬ НАД ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ

После распада Советского Союза новое политическое руководство России, как и его оппозиция, продолжают рассматривать субъективный гражданский контроль над Вооруженными Силами как важнейший инструмент в своей борьбе за власть. Правда, указом еще Президента СССР от 24 августа 1991 г. деятельность политических партий в Вооруженных Силах была прекращена, однако взамен были созданы новые, а также сохранены и даже усилены старые инструменты субъективного гражданского контроля.

Во-первых, вместо ГлавПУРа были учреждены так называемые органы воспитательной работы (после ряда реорганизаций и переименований они возглавляются в настоящее время Главным управлением по воспитательной работе (ГУВР) Министерства обороны), а институт коммунистов-замполитов заменен институтом заместителей (помощников) командиров по воспитательной работе. В результате заместители по воспитательной работе имеются даже в ротах, а численность офицеров ГУВР достигла 200 против 300 в ГлавПУРе при том, что численность Вооруженных Сил со времени роспуска советских политорганов сократилась минимум втрое.

Во-вторых, всесильный отдел административных органов ЦК КПСС, имевший решающее значение при назначении на все высшие воинские должности (начиная с генерал-майора) был заменен новыми, чисто президентскими структурами во главе с гражданскими лицами, которые по-прежнему имеют решающий голос в вопросах выдвижения или освобождения от должности всех руководящих военных кадров. Вначале это была Высшая аттестационная комиссия при Президенте РФ во главе с секретарем Совета безопасности Юрием Скоковым (создана по указу президента Б. Ельцина № 1188 от 7 октября 1992 г.), затем эти функции перешли к Администрации Президента.

В-третьих, параллельно с сокращением численности армии шло усиление внутренних войск МВД, численность которых стала в несколько раз больше, чем во времена существования СССР. В настоящее время внутренние войска МВД насчитывают около 300 тысяч человек, оснащены тяжелым вооружением и вполне сопоставимы по численности и оснащению с сухопутными войсками Министерства обороны.

Столь резкое усиление внутренних войск не может быть объяснено только опасениями беспорядков в стране или роста терроризма, ибо для этих целей имеются многочисленные специальные полицейские формирования (ОМОН, спецназ и т.д.). Совершенно очевидно, что президентом внутренние войска рассматриваются в первую очередь как противовес армии в случае ее нелояльности существующей исполнительной власти.

В-четверых, в полном объеме сохранен контроль со стороны тайной полиции. Бывшее 3-е Главное управление КГБ, предназначавшееся для контрразведывательной деятельности внутри вооруженных сил, практически без каких-либо изменений в своем составе и функциях перешло в состав ФСБ, переменив лишь свое старое наименование на новое — Управление военной контрразведки (УВКР) ФСБ. О задачах УВКР вполне откровенно высказался его прежний начальник генерал-полковник Алексей Моляков: «Ситуация в Вооруженных Силах Российской Федерации находится под нашим постоянным и неослабным контролем. …Органы военной контрразведки, работающие в войсках, имеют четкие указания своевременно вскрывать и заблаговременно предотвращать экстремистские и другие опасные устремления. Это необходимо для того, чтобы в случае обострения политической ситуации в стране не допустить утраты управляемости ВС РФ со стороны Верховного главнокомандующего — президента страны и нейтрализовать любые попытки втянуть армию в политическое противоборство».

По словам генерала Молякова, численность УВКР достигает 6 тысяч человек. Кроме того, по оценкам экспертов, с органами военной контрразведки на негласной основе сотрудничают свыше 50 тысяч агентов из числа военнослужащих во всех структурах Вооруженных Сил — от батальона до Генерального штаба включительно.

Таким образом, российское руководство, как и руководство СССР, предпочитает в своих отношениях с армией полагаться практически исключительно на методы субъективного гражданского контроля. При этом оно явно не учитывает тот факт, что субъективный контроль эффективен только при полной политической стабильности и наличии системы конституционно отрегулированной, плавной смены власти в стране. При всяком обострении борьбы за власть и особенно при ее смене соперничающие политические группировки, как правило, пытаются привлечь армию на свою сторону, тем самым политизируя ее. Именно в этом, по мнению западных экспертов, заключается кардинальный недостаток субъективного гражданского контроля в странах со слаборазвитыми или отсутствующими демократическими институтами.

Достаточно вспомнить, как легко выскользнул из рук Михаила Горбачева контроль над армией в 1990-1991 гг., несмотря на тот факт, что он был одновременно и Генеральным секретарем ЦК КПСС, и Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами СССР, и мог практически единолично назначить на любую воинскую должность любого угодного себе военачальника.

Россия уже дважды в этом веке имела возможность убедиться, к чему ведет политизация армии. Именно она привела армию к ее развалу в 1917  г. и, как следствие, к Февральской революции и последующему захвату власти большевиками. Точно так же участие армии в политике способствовало распаду СССР в 1991-1992  гг. и растаскиванию вооруженных сил по отдельным республикам бывшего Советского Союза.

Не нужно богатого воображения, чтобы представить, что может произойти с российской армией при углублении нынешних тенденций к ее политизации.

Значит, обществу и политическим группировкам нужно срочно договариваться об отказе от втягивания армии в политику, а армия, со своей стороны, должна решительно деполитизироваться. На практике это означало бы принятие и соблюдение армией принципов объективного гражданского контроля и военного профессионализма.

К сожалению, неоднократно менявшаяся в последние годы и не стабилизировавшаяся до сих пор форма власти в России не благоприятствует принятию в стране принципов «гражданина в форме» и демократического парламентского и общественного контроля над армией, какими руководствуются многие демократические государства (ФРГ, Израиль и другие). В этих условиях американская система объективного гражданского контроля представляет собой — при всей сложности ее воспроизведения в России — реальную возможность нейтрализации армии как политической силы.

Какие практические шаги в этом направлении можно сделать уже в настоящее время и как их увязать с проведением военной реформы, о которой так много говорится в последнее время?

Наиболее адекватно на этот вопрос отвечает Заявление Совета по внешней и оборонной политике от 14 февраля 1997 г. «Нынешнее положение российской армии как надвигающаяся общенациональная катастрофа», подготовленное группой членов СВОП и привлеченных экспертов. Вот выдержки из него:

«…До тех пор, пока не станет ясно, какая политическая система сложится в России — демократическая, авторитарная или олигархическая, — необходимо максимально возможное отстранение армии от политики. Это должны хорошо осознавать все политические и общественные силы страны. Иначе армия неизбежно превратится в субъект политической борьбы со всеми вытекающими отсюда последствиями для нее и для общества.

Кому нужна армия: обществу или государству? Если в России установится олигархия — то ей нужна армия наемников и мощные полицейские силы. Если же у нас формируется гражданское общество и демократия, то армия должна иметь идеалы, разделять основные духовные ценности нации.

3. Наиболее надежным способом предотвращения или разрешения конфликтов между армией и обществом было бы создание гражданского министерства обороны. С одной стороны, оно могло бы детально вникать в социально-политические проблемы армии, которыми в России сейчас реально никто не занимается, а с другой стороны, «демпфировать» то недовольство, которое исходит от армии в сторону общества. Министерство обороны должно взять на себя все те функции, которые несвойственны военной организации и которыми она вынуждена заниматься, — обоснование финансовых заявок в правительстве и Госдуме, размещение оборонных заказов, закупка продовольствия и т.д.

Создавать гражданское министерство обороны надо без промедления, несмотря на очевидную нехватку пригодных для этого специалистов. Создать такое министерство можно без всяких дополнительных расходов на базе Министерства оборонной промышленности, оборонных отделов Минэкономики, Минфина и т.д.

Сама же армия должна находиться не в гуще общества, а в своих гарнизонах и заниматься только одним — восстановлением и развитием военного профессионализма. Армия сама, без участия политиков и гражданских «доброхотов», должна выработать собственную профессиональную этику, создать свою систему отбора кадров и военного образования, собственную военную культуру и т.д.»

Как видно из этих рекомендаций группы авторов СВОП, они диаметрально противоположны рекомендациям другого авторского коллектива того же СВОП, приведенным выше и требующим максимального вмешательства президентской власти во все дела армии, вплоть до назначения специальных, наделенных суперполномочиями президентских представителей во все структуры Вооруженных Сил, вплоть до каждой воинской части.

Наличие столь полярных взглядов даже в сравнительно гомогенной и близкой к президентской власти организации как СВОП говорит о весьма слабой разработанности теории гражданского контроля в России.

Чтобы вырваться из замкнутого круга, по которому ходят российские сторонники субъективного контроля вот уже десяток лет, надо прежде всего понять ограниченные пределы такого контроля над современными чрезвычайно сложными и специализированными вооруженными силами. Проще всего это сделать, изучив по возможности подробнее анатомию такого контроля на каком-либо конкретном и сравнительно легко проверяемом примере.

В качестве такого типичного примера можно взять широко освещавшиеся в СМИ и детально зафиксированные в переговорных документах Венские переговоры по ограничению обычных вооружений. Это к тому же и актуально в связи с тем, что министр обороны Игорь Сергеев пригрозил после начала натовских бомбардировок Сербии отказом России от выполнения своих обязательств по Договору об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ). В Министерстве обороны не скрывают, что Россия может начать переброску в Европу военной техники из-за Урала, что и станет нарушением договора.

По ДОВСЕ Россия имеет право сегодня иметь в европейской части страны 6400 танков, 11480 боевых бронированных машин (ББМ), 6415 артиллерийских систем, 3450 боевых самолетов и 890 боевых вертолетов. В результате этого договора основная часть тяжелого вооружения российской армии оказалась за Уралом.

По оценке Лондонского института стратегических исследований (российское Минобороны, так же, как и советское, не публикует подобных данных) всего Россия имеет в настоящее время 27210 танков, 30590 ББМ и 29453 артиллерийские системы. По количеству этих видов вооружения она и сейчас превосходит любую страну мира, в том числе США по танкам в 3,25 раза (у США имеется 8369 танков), по артиллерии в 4,07 раза (7234 артсистемы), по ББМ в 1,16 раза (26356 единиц).

Однако эти цифры совершенно бледнеют перед теми горами оружия, которые имел СССР. Правда, и сейчас, почти десять лет спустя после окончания «холодной войны» остается тайной, сколько же накопил оружия Советский Союз к моменту своего краха. Единственным, хотя и не очень надежным источником информации на этот счет остаются данные, которые представила советская сторона на Венских переговорах по разоружению, завершившихся в ноябре 1990 г. подписанием в Париже договора об ОВСЕ. Изучение этих данных, на наш взгляд, исключительно полезно для всякого, кто хочет понять менталитет советского генералитета и реакцию российского военного руководства на события в Косово.

Надо сразу сказать, что данные по количеству вооружения у СССР, представлявшиеся советской стороной в Вене, были настолько противоречивы и сознательно запутаны, что ни Горбачев, ни МИД, формально возглавлявший переговоры, так и не поняли, о каких в действительности количествах вооружений идет речь и просто бездумно, как попугаи, повторяли те цифры, которые им подсовывало Минобороны. Впрочем, это не удивительно, учитывая полную монополию последнего на всю военную информацию и отсутствие у Политбюро и правительства компетентных независимых экспертов.

С самого начала Минобороны, а вслед за ним и Горбачев и МИД стремились доказать, что между НАТО и Организацией Варшавского Договора (ОВД) в Европе существует примерное равновесие (паритет) по обычным вооружениям.

Вот что писал по этому поводу министр обороны, кандидат в члены Политбюро маршал Дмитрий Язов в статье «О военном балансе сил и ракетно-ядерном паритете»:

«Заявления представителей блока НАТО о так называемом превосходстве Варшавского Договора в обычных вооружениях на суше бездоказательны и не выдерживают критики … Если взять проблему соотношения сил в Европе в целом, то картина такова: НАТО и ОВД имеют примерно равные общую численность личного состава и количество артиллерии … Что касается танков, то у Варшавского Договора в Европе их больше примерно на 20 тысяч. Но у НАТО больше почти в 1,5 раза боевых вертолетов, в том числе оснащенных противотанковыми средствами, и примерно в 2 раза противотанковых ракетных комплексов … В целом же по обычным вооружениям налицо примерное равновесие, примерный паритет.»

(Правда, 8 февраля 1988 г.)

Эту оценку Язова, казалось бы, подтверждали и цифры, содержавшиеся в Заявлении Комитета министров обороны ОВД «О соотношении численности вооруженных сил и вооружений Организации Варшавского Договора», опубликованном 30 января 1989 г. (см. таблицу 1).

Опубликование этих данных было неуклюжей попыткой если уж не сорвать переговоры в Вене, то хотя бы замести следы грубых подтасовок советских генералов при подсчете соотношения сил обоих блоков. Ибо НАТО признала у себя в наличии всего 22224 танков (16424 в войсках и 5800 в запасах), 17328 артсистем (14458 в войсках и 2870 в запасах), 4507 боевых самолетов (3977 и 530) и 2599 боевых вертолетов.

Таблица 1
Данные о соотношении ВиВТ
(из заявления Комитета министров обороны ОВД от 30.01.1989)

Что касается вооружений ОВД, то НАТО оценила их в 51500 танков (с учетом запасов более 57300), 43400 артсистем (с запасами >46270), 93400 бронемашин, 8250 боевых самолетов (с запасами >8780) и 3700 боевых вертолетов. А это означало, что в случае заключения договора о сокращении наступательных вооружений в соответствии с уже согласованными к этому времени потолками таких вооружений (20 тыс. танков, 30 тыс. бронемашин, 20 тыс. артсистем, 4700 боевых самолетов и 2000 боевых вертолетов) ОВД пришлось бы сократить 37300 танков, 63400 бронемашин, 23400 артсистем, 3950 боевых самолетов и 1700 боевых вертолетов. Всего почти 130 тысяч единиц вооружения и военной техники (ВиВТ).

Взамен НАТО предстояло сократить лишь около 20 тыс. единиц ВиВТ (2224 танка, 17639 бронемашин и 593 вертолета), то есть в 6,5 раз меньше. При этом по танкам сокращение было бы в 18 раз, а по вертолетам в 3 раза меньше, чем у ОВД. Что касается артиллерии и боевых самолетов, то по этим вооружениям НАТО даже не добирало до согласованных предельных уровней и получало бы право существенно увеличить их число.

Получалось, что по всем категориям ВиВТ между НАТО и ОВД существовал вовсе не паритет, а огромное преимущество в пользу Варшавского Договора. Между тем вслед за советскими военачальниками Горбачев уже объявил на весь мир, что взамен на «некоторое сокращение» в танках со стороны ОВД НАТО в свою очередь проведет крупные сокращения своих боевых самолетов и вертолетов. Нужно было что-то срочно предпринимать, чтобы спасти от конфуза и Горбачева, и собственную честь мундира.