ПАРАДОКСЫ РОССИЙСКОЙ ДЕМИЛИТАРИЗАЦИИ

Военно-технический прогресс и усложнение военной техники, естественно, привели к возникновению специализированной военной промышленности и в СССР, и при этом даже ранее, чем в США. Такая техника, как танк Т-34 и новое поколение боевых самолетов, к созданию которой СССР приступил во второй половине 30-х годов, уже не могла собираться из автомобильных и тракторных деталей.

Начался процесс постепенного технологического и организационного обособления военного производства от остальной экономики. Уже в 1936 г. из Наркомата тяжелой промышленности, отвечавшего до этого как за военное, так и за гражданское производство, был выделен Наркомат оборонной промышленности, на который среди других задач было возложено руководство мобилизационной подготовкой всей промышленности. В 1939 г. Наркомат оборонной промышленности был разделен в свою очередь на Наркомат авиационной промышленности, Наркомат судостроительной промышленности, Наркомат вооружения и Наркомат боеприпасов, в каждом из которых были созданы военно-мобилизационные отделы.

31 января 1938 г. была образована Военно-промышленная комиссия (ВПК) при Совнаркоме СССР, которая стала органом непосредственного руководства сначала Наркоматом оборонной промышленности, а затем и созданными на его основе специализированными наркоматами. Именно ВПК стала впоследствии, по большому счету несправедливо, персонифицированным выражением всего военно-промышленного комплекса СССР и символом милитаризации советской экономики.

После второй мировой войны появление ракетно-ядерного оружия, реактивной авиации и другой сложной военной техники потребовало невиданной ранее специализации военного производства. В этой области СССР быстро обогнал все западные страны, включая США. Апофеозом военно-научной и военно-производственной специализации стали невиданные на Западе «закрытые города», вся деятельность которых была связана с тем или иным обособленным направлением развития вооружения или его отдельных образцов.

Однако, в отличие от США, рост специализации военного производства никак не отразился на системе мобилизационной подготовки советской экономики. Просто стоящие перед ней задачи стали намного шире. Новые системы оружия требовали для своего производства уже не просто стали, нефти или алюминия, а совершенно новых, не использовавшихся ранее материалов, редкоземельных элементов, приборов и оборудования. Естественно, что задания на их производство ставились не только в целях удовлетворения потребностей текущего производства вооружения, но и с учетом создания мобилизационных мощностей на случай новой мировой войны.

Создавались мобилизационные мощности даже по производству межконтинентальных баллистических ракет, стратегических бомбардировщиков и атомных подводных лодок, чего американцы не делали никогда, считая эти виды вооружения малопригодными для мобилизационного развертывания ввиду чрезвычайно длительных сроков их производства.

Быстрые темпы военно-технического прогресса и появление все новых поколений вооружения делали мобилизационное планирование гораздо более сложным и менее прозрачным, чем ранее. Для своих расчетов мобилизационных мощностей Госплан СССР еще в 20-е годы (кстати, впервые в мире) стал использовать так называемые межотраслевые балансы (МОБ) народного хозяйства. Для их наполнения требовались многочисленные статистические данные, в основном на ежегодной и пятилетней основе. Однако коэффициенты МОБ отличаются большой инерционностью и с большим запозданием учитывают изменения в технологии производства. Обычно используемые коэффициенты имеют «возраст» не менее 10-15 лет, что чрезвычайно затрудняет определение мобилизационных потребностей в вооружении, для производства которого используются новейшие военные технологии. В результате советские мобпланы начали утрачивать свою обоснованность и реальность, и во все большей мере подгоняться под взгляды военной и политической верхушки.

Однако окончательно систему мобилизационной подготовки экономики подорвали и довели в конце концов до окончательного краха (вместе со всей экономикой) непомерные требования Минобороны и Генштаба в отношении увеличения мобилизационных мощностей по производству традиционного вооружения (танков, самолетов, вертолетов, артиллерии, боеприпасов).

Основанием для подобных требований служило якобы непрерывное увеличение мобилизационных мощностей по этим видам вооружения в странах Запада. Так, в 1975 г. советский Генштаб утверждал, что производственная база только кадровой (то есть созданной исключительно для производства вооружения) военной промышленности США состоит из девяти танковых заводов, из которых три суммарной мощностью 27 тысяч танков в год являются действующими и еще шесть мощностью 29 тысяч танков находятся в резерве. Мощности же всей американской экономики (с привлечением к выпуску танков по мобилизационному плану заранее подобранных предприятий гражданской промышленности) оценивались Генштабом в середине 70-х годов в 70 тысяч танков в год (50 тысяч основных боевых танков и 20 тысяч легких). При этом Генштаб утверждал, что вся американская промышленность находится в высочайшей степени готовности к развертыванию массового производства вооружений, а ядро основных отраслей военной промышленности способно освоить свои мобилизационные мощности через 90 суток после начала мобилизации.

Как показано выше, в это время в США имелся один единственный действующий танковый завод, способный выпускать не более 500 танков в год. Таким образом, реальные возможности кадровой военной промышленности США Генштаб завышал в сто раз, то есть на два порядка.

Аналогично (в десятки раз и более) в документах Генштаба завышались мобилизационные возможности США и по производству других видов вооружения. Госплан и подчиненные ему моборганы в промышленности, естественно, брали все эти цифры на веру и как основание для «выбивания» дополнительных ресурсов на мобподготовку. Так, по данным Миноборонпрома, который в советские времена был всего лишь одним из девяти отраслевых министерств ВПК и занимался выпуском боеприпасов, в 1990 г. боеприпасная промышленность США насчитывала 98 государственных заводов по выпуску боеприпасов (38 из них в резерве, но в готовности возобновить производство в течение одного месяца) и 540 частных боеприпасных заводов.

Эти боеприпасные заводы, как доказывал Миноборонпром, были в состоянии произвести авиационных бомб в 13 раз, неуправляемых ракет — в 17 раз, снарядов для танков и полевой артиллерии — в 5,3 раза больше, чем промышленность боеприпасов СССР.

На самом деле уже к середине 80-х годов в США оставалось вообще (то есть во всей военной промышленности) лишь 86 государственных военных заводов (сейчас их число много меньше), в том числе всего 12 резервных, из них 6 боеприпасных, 4 по производству взрывчатых веществ и порохов и 2 военно-химических.

Даже в разгар горбачевской «гласности» в начале 90-х годов, выявившей огромное превосходство СССР в танках над странами НАТО, советские военные продолжали объяснять необходимость такого превосходства по производству бронетанковой техники наличием у Запада огромных мобилизационных возможностей по выпуску танков. Так, начальник Бронетанковой академии Советской Армии генерал-полковник В.Гордиенко утверждал в «Красной звезде» от 18 апреля 1991 года, что США в состоянии выйти в течение всего 6 месяцев после начала мобилизации на уровень производства 50 тысяч танков в год, а страны Западной Европы — добавить к этой цифре за такое же время еще 25 тысяч танков.

Нетрудно догадаться, что эти и подобные им цифры Генштаб использовал для того, чтобы подстегнуть экономику СССР к соответствующему наращиванию собственных мобилизационных усилий.

Возникла абсурдная ситуация. Советская экономика давно уже перевыполнила задание Сталина по производству стали, угля и нефти, которые он поставил в 1946 г. с тем, чтобы оградить СССР «от всяких случайностей». И тем не менее экономика испытывала дефицит во всех этих материалах и стремилась произвести их как можно больше. В то же самое время колхозные поля на территории всей страны были усыпаны многими миллионами тонн металлолома от сломанных тракторов, в то время как заводы все более ускоренными темпами увеличивали их производство. Промышленное оборудование и машины из года в год становились все более металлоемкими. Водители грузовых автомобилей сливали в канавы миллионы тонн горючего только для того, чтобы, избавившись от него, доказать, что они выполнили план по километражу и тем самым заработать несколько дополнительных рублей (их зарплата зависела от достигнутого километража, а последний должен был соответствовать количеству затраченного горючего). Вдоль железных дорог громоздились горы гибнущих под дождем удобрений, в то время как производительность сельского хозяйства непрерывно падала. Этот парадокс можно легко понять, если учитывать, что фабрики по производству удобрений строились и поддерживались в действующем состоянии в первую очередь в качестве резервной базы для боеприпасной промышленности. В отчаянии от всего этого многие экономисты приходили к выводу, что расточительство представляет собой неотъемлемую черту всякого централизованного планирования, и единственным способом избавления от этого безумия являются либерализация цен и предоставление свободы для рыночной стихии.

При этом они не учитывали, что во время второй мировой войны советская промышленность действовала вполне эффективно и, возможно, даже менее расточительно, чем, к примеру, германская.

Причины невероятной затратности советской экономики становятся много понятнее, если принять во внимание мобилизационную систему СССР.

Хотя подлинные масштабы советских мобилизационных приготовлений к будущей войне до сих пор остаются тщательно охраняемой тайной, можно смело предположить, что они были близки к советским представлениям о приготовлениях США, с которыми Советский Союз стремился достичь паритета по всему диапазону военных усилий. Если взять оценки советским Генштабом американских мобилизационных возможностей за базу для расчетов, то, используя таблицы межотраслевого баланса, можно приблизительно оценить то количество металла, нефти, каучука и других материалов, которые Генштаб считал необходимыми для производства всего вооружения, которое было предусмотрено мобилизационными планами Генштаба.

Получаемые при этом гигантские цифры поражают воображение. И они объясняют многое из того, что происходило в советской экономике.

Во-первых, становится ясным, что оборонная промышленность выпускала в мирное время большое количество вооружения и военной техники просто для поддержания «теплой» производственной базы, позволявшей быстрее выйти на полную мощность в случае мобилизации.

Во-вторых, они объясняют подлинные причины постоянного роста гражданской продукции внутри оборонной промышленности. Удовлетворение потребительских нужд населения никогда не было решающим мотивом создания и развития гражданского сектора в рамках ВПК. Его существование объяснялось двумя основными целями: с одной стороны, он должен был служить готовым к немедленному использованию резервуаром дополнительной рабочей силы, оборудования и производственных площадей для ускорения мобилизации в случае войны, а, с другой стороны, он предназначался для субсидирования за счет своих прибылей производства вооружения и искусственного занижения стоимости военной продукции. Именно в этом кроется одна из причин мнимой дешевизны советского оружия.

В дефицитной советской экономике никого не беспокоили низкое качество и убогий внешний вид гражданских изделий, выпускавшихся оборонными предприятиями. Потребителю приходилось их покупать за неимением чего-либо лучшего. Естественно, что ВПК ревниво оберегал свою монополию на производство товаров длительного пользования (телевизоров, радиоприемников, холодильников, стиральных машин и т.д.), оправдывая свой монополизм необходимостью поддержания мобилизационной базы.

В-третьих, в интересах поддержания мобилизационной готовности многие предприятия были вынуждены поддерживать более высокий по сравнению с потребностями мирного времени уровень производства по причинам технологического порядка, ибо многие производства (выплавка алюминия, производство кокса) требуют обеспечения непрерывного производственного цикла.

Наглядным примером служит алюминиевая промышленность. В настоящее время Россия выплавляет 3 миллиона тонн алюминия в год, в то время как внутреннее потребление не превышает 200-300 тысяч тонн в год. Весь остальной алюминий идет на экспорт. СССР производил 4 миллиона тонн алюминия, выделяя на экспорт лишь незначительную часть этого количества. Некоторая часть выплавляемого алюминия использовалась в военном производстве, однако основная его масса шла на производство низкокачественных изделий или просто в металлолом. Объяснялось это расточительство необходимостью поддержания алюминиевой промышленности в состоянии постоянной готовности для удовлетворения огромного скачка в использовании алюминия в военных целях в случае мобилизации.

По той же самой причине в СССР в излишнем количестве производились сталь, титан и другие металлы, станки и даже транспортные средства.

В течение многих лет грузовой автомобиль был основным средством транспорта на российских дорогах только потому, что армии были нужны грузовики, а не легковые автомобили. Однако армия не могла себе позволить по финансовым соображениям содержание на своих базах всех грузовиков, которые ей понадобятся в случае мобилизации. Поэтому многие грузовики, предназначавшиеся по сути дела для армии, направлялись в различные сектора экономики. При этом каждый из грузовиков получал мобилизационный регистрационный номер в местной военной администрации. Это означало, что при объявлении войны грузовик перейдет в распоряжение армии. В результате возникло много транспортных предприятий, вынужденных содержать ненужные им военные грузовики на случай мобилизации.

В свою очередь автомобильные заводы были вынуждены поддерживать огромные резервные производственные мощности. Например, на балансе завода «ЗИЛ» находится литейный завод-филиал в Ярцево (Смоленская область), рассчитанный на выпуск полумиллиона тонн автомобильного литья, который в настоящее время используется только на один процент своей мощности.

Весьма сомнительно, что в последние десятилетия советское руководство понимало, что происходит в экономике и во сколько обходится поддержание высокого уровня мобилизационной готовности. Вполне очевидно, что оно отдавало себе отчет в том, что отсутствие развитого потребительского сектора вследствие хронической нехватки ресурсов на гражданские нужды имело негативные последствия для населения и сдерживало экономическое развитие. Поэтому время от времени разрабатывались амбициозные проекты удовлетворения потребностей гражданского населения (в сельском хозяйстве, жилищном строительстве, выпуске потребительских товаров и т. д.), на которые выделялись огромные финансовые средства (в 1989 г. субсидии сельскому хозяйству составили 90 миллиардов рублей, намного больше, чем официальные расходы на оборону).

Однако в реальной действительности громогласно объявляемые смены приоритетов развития (от группы «А» к группе «Б», если использовать лексику Госплана) в пользу потребительских товаров и услуг сводились к перераспределению «дутых» инвестиционных рублей, а не материальных и людских ресурсов. Другими словами, эти большие финансовые потоки подкреплялись относительно низкокачественными материальными ресурсами.

Подобные новые цели устанавливались без отказа от старых (поддержание мобилизационных мощностей, разработка новых вооружений на базе высоких технологий, массовое производство нового, все более сложного вооружения). Они не отменяли принятую практику распределения ресурсов и не ликвидировали существующую систему приоритетов. А это означало, что в реальной жизни вся система управления экономикой, как и прежде, ориентировалась на воспроизводство этих самых приоритетов.

Более того, эти неуклюжие попытки повышения жизненного уровня населения приводили к ухудшению общей ситуации в стране, так как они вели к дополнительным неэффективным затратам материальных и людских ресурсов. Их следствием также был огромный рост незавершенных строительных объектов, число которых в последние годы существования СССР исчислялось сотнями тысяч. Таким образом, каждый новый год вел к росту дефицитов и связанной с ними скрытой инфляции.

Как и прежде, оборонный сектор сохранял приоритетный доступ ко всем качественным видам ресурсов — квалифицированной рабочей силе, лучшим ученым, новейшим технологиям, гарантированным поставкам других ресурсов по субсидированным ценам.

Исследования, проведенные Институтом народнохозяйственного прогнозирования Академии наук СССР в конце 80-х годов, свидетельствуют, что если бы вся продукция советского машиностроения была оценена по мировым рыночным ценам, то оказалось бы, что доля вооружения составила бы более 60 процентов этой продукции, а доля товаров народного потребления не превысила 5 процентов.

Эти цифры показывают, что уровень милитаризации советского машиностроения был феноменально высоким.

Однако, к сожалению, эти выводы Института народнохозяйственного прогнозирования были или проигнорированы большинством официальных лиц и экономистов, или некритически цитировались как доказательство того, что машиностроение расходовало на военное производство 60 процентов физических ресурсов (то есть металла, энергии, рабочей силы, производственного оборудования и т.д.).

Совершенно ясно, что высокий уровень милитаризации машиностроительной промышленности объяснялся в первую очередь чрезвычайно низкой производительностью гражданского сектора этой отрасли. Это явилось следствием того, что в течение более чем полувека все лучшие технологии, материальные и людские ресурсы направлялись именно в военные и связанные с ними отрасли, в то время как гражданские производство и инфраструктура обрекались на частичную или полную неэффективность. Отсталость гражданского сектора была прямо пропорциональна тем ресурсам, которые отрывались от него в пользу производства военного. Такая экономика может обменивать свои продукты только на принудительной или некоммерческой основе через прямое распределение ресурсов по искусственно установленным ценам. Другими словами, подобная экономика может функционировать только в том случае, если она отвергает законы рыночной системы. Если такую экономику внезапно перевести на цены, соответствующие мировым, то вся система технологических связей внутри экономики неизбежно в конечном итоге рухнет. И это как раз то, что произошло в России в течение истекших семи лет.

Подобное искажение экономики, когда она не реагирует на такие монетаристские меры, как сокращение военных закупок, и не допускает перелива ресурсов из военного производства в гражданский сектор экономики, представляет собой структурную милитаризацию в отличие от обычной милитаризации, которая может быть измерена долей военных расходов и военного производства в национальном бюджете, ВНП и т.д. В структурно милитаризованной экономике можно вообще прекратить всякие закупки вооружения, и тем не менее столь решительный шаг не приведет к автоматическому или с помощью «невидимой руки рынка» росту эффективности гражданского сектора или иным заметным переменам к лучшему в экономике. Более того, экономическая ситуация в такой стране может даже ухудшиться.

Объясняется этот парадокс тем фактом, что в структурно милитаризованной экономике основное расточительство ресурсов происходит не в оборонном секторе, а в гражданской экономике. По официальным данным на самом пике своего развития в конце 80-х годов в оборонной промышленности СССР было занято 9,5 млн. человек из 130 млн. занятых в советской экономике. Она потребляла 20 процентов листовой стали, 9,3 процентов стального проката, 23,6 процентов алюминия и менее 3 процентов лесоматериалов, использовавшихся всей советской промышленностью. Основные фонды военной промышленности оценивались в 111 млрд. рублей, то есть 12,6 процентов всех основных фондов в советской промышленности. Еще меньшей была доля оборонной промышленности в масштабах советской экономики в целом, где она составляла лишь 6,4 процентов всех основных фондов и 5,6 процентов листовой стали.

В то же время ввиду крайней запущенности гражданской экономики даже простое поддержание, не говоря уже о модернизации, гражданского сектора требовали несравненно большего количества первичных ресурсов: сырья, энергии, строительных мощностей. Для того чтобы сохранить свое убогое сельское хозяйство, Советский Союз был вынужден производить в 6–7 раз больше тракторов и в несколько раз больше удобрений, чем США. Если верить М.Малею, занимавшему в первые годы президентства Б.Ельцина пост его советника по вопросам оборонной конверсии, только один металлургический комплекс потреблял больше ресурсов, чем военная промышленность с ее 6 миллионами рабочих и служащих. Первый вице-премьер Б.Немцов утверждает, что производительность труда в российском жилищном и коммунальном секторе в 10–15 раз ниже, чем в Швеции, стране со сходными климатическими условиями.

Экономика подобного типа совершенно неизвестна на Западе, где сокращение оборонных расходов рано или поздно приводит к переливу ресурсов из военного в гражданский сектор. Проводящие конверсию западные страны находятся в более выгодном положении, так как они могут опереться в процессе конверсии на функционирующие рынки капитала и устоявшуюся систему рыночных цен. Они также располагают многочисленными специалистами для оказания различных посреднических услуг и т.д. Люди имеют возможность сменить место работы и проживания, приобрести новую специальность. Рынок позволяет без особого труда продать с аукциона новым владельцам здания и оборудование бывших оборонных предприятий, а также землю, на которой они находятся. Таким образом, оборонная конверсия на Западе носит диффузный характер. Падение спроса в одном месте в конечном итоге компенсируется его ростом в каком-то другом.

К сожалению, трудности демонтажа структурно милитаризованной экономики были проигнорированы российскими реформаторами.

Их наиболее очевидной ошибкой стала твердая убежденность в способности денег сыграть решающую роль в перестройке российской экономики и вера в возможность управления экономикой с помощью одной только бюджетной и кредитной политики. Действительно, соблазнительно использовать финансовые индикаторы для подведения итогов экономического развития и формулирования его перспектив вместо того, чтобы разбираться в сложных деталях и проблемах технологических и структурных дисбалансов между гражданским и военным секторами экономики. Более того, практика использования финансовых индикаторов в качестве ориентиров экономической политики принята во всем мире и не слишком сложна в интеллектуальном и административном отношении ввиду наличия большого числа готовых и проверенных на практике рецептов.

Однако одной из самых больших ошибок реформаторов стала неспособность понять и устранить основное препятствие на пути ликвидации структурных дисбалансов в российской экономике — советской системы мобилизационной подготовки, унаследованной новой Россией от СССР.

Это видно хотя бы из того, что, разогнав Военно-промышленную комиссию (ВПК) при правительстве и отдел военной промышленности ЦК КПСС, новые российские власти в полном объеме сохранили все мобилизационные структуры Госплана и их кадры, просто переведя их в состав Минэкономики. Были сохранены также большинство мобилизационных подразделений на предприятиях и в отраслевых органах управления.

Так как ни у президента, ни у правительства, ни у законодателей не доходили руки до такой, на их взгляд, «мелочи», как мобилизационная подготовка, практически все связанные с ней вопросы были отданы на откуп старым госплановским «зубрам».

Не удивительно, что лишь на заседании Совета обороны в ноябре 1997 г. выяснилось, что до сих пор основным руководящим документом по мобилизационной подготовке экономики остается разработанный в 1986 г. советский мобплан, в котором, в частности, заложены поставки вооружения в так называемый «расчетный год» (то есть год после начала мобилизации) армиям давно усопшего Варшавского Договора. А этот мобплан, как заявил после заседания В.Черномырдин, затрагивал 100% предприятий и организаций. Совершенно очевидно, что в условиях нынешнего скудного финансирования мобподготовки экономики (в 1998 г. на нее выделяется 0,8 млрд. рублей), вся тяжесть по поддержанию мобмощностей фактически ложится на плечи предприятий.

При этом нередко возникают совершенно нелепые ситуации. Так, по данным еженедельника «Московские новости», за последние два года промышленные предприятия Новосибирска получили 0,5% предусмотренных бюджетом средств на мобподготовку. И несмотря на это, на текущий 1998 г. они получили вдвое большее мобзадание, чем в прошлом году.

Для того, чтобы внести хоть какой-то порядок в существующее положение дел с мобилизационной подготовкой экономики, можно было бы порекомендовать следующее.

В качестве первого шага следовало бы все предприятия по выпуску традиционного высокоспециализированного вооружения (танки, ракеты, боевые корабли, артиллерийско-стрелковое вооружение, боеприпасы и взрывчатые вещества) передать на полное бюджетное финансирование Минобороны в качестве казенных предприятий.

Решение о закрытии тех или иных специализированных военных предприятий или сокращении их мобилизационных мощностей также целесообразнее всего передать на усмотрение Минобороны. В условиях, когда содержание казенных военных заводов будет оплачиваться за счет военного бюджета (а не за счет бюджета Минэкономики, как сейчас), Минобороны само начнет избавляться от излишков мобилизационных мощностей и рабочей силы и сможет более активно использовать мощности предприятий в целях модернизации и ремонта военной техники, а также для производства для нее запасных частей.

Иной подход напрашивается в отношении предприятий наукоемких отраслей оборонной промышленности, способных к выпуску продукции двойного назначения (радиоэлектроника, авиакосмическая промышленность, производство средств информатики и связи и т.п.). Их было бы целесообразнее всего акционировать и приватизировать, а выпуск военной продукции и поддержание мобилизационных мощностей на них сделать полностью добровольным делом (как это имеет место, например, в США). Тем самым для этих предприятий изменится само понятие конверсии, и этот процесс станет в значительной мере излишним.

Что же касается создания новой, современной системы мобилизационной подготовки экономики, без которой России, конечно же, не обойтись, то заниматься этим бесполезно без проведения и вне рамок радикальной военной реформы.